В объятиях Безликости

❝ Как бы человек ни любил одиночество, без друзей очень тяжело. Даже напиться не с кем... ❞                         ☽༓☾       Щебет птиц, словно россыпь хрустальных колокольчиков, вторгается в сонный шёпот библиотеки. Редкое шуршание пергаментов – тихий вздох древности – вплетается в эту внезапную мелодию покоя. Густой, обволакивающий аромат благовоний уносит прочь от мирской суеты, в кокон блаженного небытия, где время теряет власть, и остается лишь умиротворяющее безмолвие.       За столом, как в колыбели, юная дева погрузилась в сладостную дрёму. Кипы свитков окружили её со всех сторон, несколько пергаментов и вовсе разлетелось по полу от слабого сквозняка. Кисть, выскользнув из ослабевшей руки, оставила на алом, широком рукаве её ханьфу кляксу – тёмное, незваное пятно на шёлке.       Бесшумные шаги скользнули по комнате, замерли у стола спящей девушки. Юноша, с тихим вздохом сожаления, поднял с пола рассыпавшиеся пергаменты, трепетно собирая их на край стола. Лунно-синие пряди его волос были аккуратно собраны в высокий хвост, словно завершая совершенство облика в безупречном синем ханьфу. — Ху Тао, опять не сомкнула глаз? — прозвучало тихо, словно шелест осенних листьев. Юноша присел рядом, его рука легла на плечо девушки, нежно, но ощутимо придавливая. Взгляд невольно скользнул по испачканному чернилами рукаву, и лёгкий смешок сорвался с его губ, полный нежности и укора. — Вот же неумёха, вся вымазалась.       Сквозь дрёму Ху Тао сонно промычала что-то невнятное, но веки все же неохотно разомкнулись. Бессонные ночи, испещренные бумажной работой, выжали все соки из юного тела, и глаза отчаянно сопротивлялись пробуждению. Син Цю нежно убрал непослушную прядь с ее лица, с тревогой прошептав о необходимости беречь здоровье и дарить себе больше сна. — Сон — вот моё истинное сокровище. — Ху Тао сладко потянулась, разгоняя оцепенение в натруженных мышцах. Затем, словно ужаленная, вскинула голову, и гневный стук её ладони эхом прокатился по столу. — И выходит, что сокровище это мне ещё долго не видать! Ну что за напасть? Опять юный господин пустился в бега, а мне теперь расхлёбывай за него все бумажные завалы!       Син Цю скользнул взглядом по столу Ху Тао, невольно поражаясь ее ангельскому терпению в схватке с этой бумажной лавиной. Поднявшись, он обогнул её рабочее место и направился к столу, где совсем недавно восседал юный господин. Идеально ровная стопка пергаментов, кисть в чернильных разводах, и лишь краешком глаза он зацепился за исписанный листок. Лёгкий смешок во второй раз сорвался с его губ, а глаза лукаво прищурились. Син Цю протянул пергамент озадаченной Ху Тао, которая с немым вопросом наблюдала за его весельем. На почти девственно чистом листе красовалась лишь одна фраза: "В библиотечной тишине тоска съедает душу, посему и тебя оставлю в одиночестве томиться.". — Юный господин верен своим привычкам до мозга костей, — вздохнул Син Цю, подхватывая со стола стопку свитков. — Эту бумажную волокиту я беру на себя. А ты поторопись выудить нашего неугомонного беглеца из очередной передряги, иначе его родители нам голову с плеч снимут.       Ху Тао склонилась в благодарственном поклоне, с радостью принимая предложенную помощь. — Огромное спасибо, Син Цю! Постараюсь вернуть его в поместье как можно скорее. — И постарайся, Ху Тао. Госпожа и господин возвращаются сегодня вечером, а я сильно сомневаюсь, что господин Тарталья об этом хотя бы вспомнил.                         ☽༓☾       Стены поместья, словно надгробные плиты, давили со всех сторон, погребая и без того сумрачное настроение в бездне отчаяния. Ху Тао, напоминала неумолимого палача, с самого восхода солнца приговорила его к заточению за столом, водрузив перед ним кипу документов, чьё изучение давно просрочено. Если она не смыкала глаз ночами, терзаемая рабочим рвением, то Тарталья был лишён сна кошмарами, что терзали его душу вот уже несколько дней. Каждую ночь он пробуждался в ледяном поту, тщетно хватая ртом воздух, словно невидимая рука душила его во сне, вырывая остатки жизни.       Ночные тени оборачиваются чудовищами, которые тянут к нему свои жуткие, костлявые лапы. А может, это лишь плод разыгравшегося воображения? Сходить с ума, не в силах поведать об этом ни единой душе, — это загоняет в безвыходный тупик, словно загнанного в ловушку дикого зверя.       А с первыми лучами солнца, когда Ху Тао приходила будить Тарталью, он ощущал лишь агонию в груди. Сердце билось так отчаянно, словно рвалось наружу, а в лёгких мучительно не хватало воздуха. Приходилось с трудом усмирять дрожащее дыхание и натягивать подобие улыбки для слуги. Этот мучительный рассвет повторялся вновь и вновь, неотличимый от предшествующей, столь же невыносимой ночи.       Стоит ли потревожить слуг и вызвать лекаря? Нынешнее состояние терзало душу, не давая ни единой минуты покоя. К сосущему под ложечкой страху примешалось гнетущее чувство чьего-то неусыпного взгляда, преследующего повсюду. Ночью это зловещее ощущение сгущалось, словно ядовитый туман, душило в ледяных объятиях, мучило и издевалось, выпивая остатки жизненных сил.       Опрокинутая пиала вина опаляет горло обжигающим теплом, растекаясь огнем по пищеводу. Тяжесть в голове вынуждает опереться на ладонь, словно она – последняя опора в этом зыбком мире. Говорят, алкоголь – забвение во флаконе, шанс сбежать от проблем. Тарталья готов спорить с каждым словом: ничего не изменилось, лишь дышать стало мучительнее, а липкий страх паранойи заставляет раз за разом оглядываться, пронзая взглядом полупустой зал заведения.       Громогласный вопль хозяина таверны заставил Тарталью вздрогнуть и закашляться, едва не выплеснув содержимое пиалы. Какой по счету она была, он уже не помнил, да и не хотел знать. Кувшин опустел, а вслед за первым дном – и второй. — Проваливай! — вновь прошипел хриплый голос хозяина лавки, словно ржавый гвоздь по стеклу. — Я тебя уже вышвыривал отсюда. Не думаешь же ты, что я забыл твою рожу?!       Любопытство, заставило Тарталью обернуться. В дверях стоял невысокий человек. Лицо его почти полностью скрывала вуаль вэймао, сотканная из белого шёлка, ниспадавшего невесомыми струями. Белоснежные одежды, украшенные причудливой вышивкой из бирюзовых орнаментов, трепетали на ветру, ворвавшемся с улицы, словно крылья экзотической птицы. — Господин, не шумите, посетителей и так мало, хотите всех до единого распугать? — насмешливо спросил вошедший. — К тому же, я пришёл выпить чашу вина с другом. Попрошу более не портить мне настроение.       Владельц заведения со злостью поджал губы, но в ответ так ничего и не ответил, наблюдая, как негодяй размереными шагами направляется к дальнему столику, за которым сидел напрягшийся в миг Тарталья. Раз это друг юного господина, то вмешиваться или перечить он не имеет права. — Застать людей высоких чинов в этом заведении — дело обычное, но лицезреть самого господина Чайлда, восседающего напротив, – истинный дар небес. — Незнакомец, с бесцеремонной ловкостью вращая пустые кувшины, устроился напротив Тартальи. — Что же заставило столь знатную персону напиться до потери пульса, позвольте осведомиться?       Слова незнакомца доносились до Тартальи словно сквозь толщу воды, веки наливались свинцом. Нельзя поддаваться забытью здесь, необходимо вернуться в поместье. А там… пусть будет что будет. Слуги разберутся с его бесчувственным телом.       Незнакомец плавным движением освободил голову от вэймао, опустив головной убор на скамью рядом. Волна тёмных, длинных волос рассыпалась по плечам, а редкие бирюзовые пряди то и дело касались лица, придавая облику пленительную небрежность. — Откуда вы меня узнали? — голос Тартальи слегка охрип от выпитого вина, в горле неприятно запершило. Жестом подозвав хозяина таверны, он махнул рукой, заказывая новый кувшин. — Хоть вы и редко покидаете стены своего клана, молва о ваших волосах опередила вас. "Солнечный господин" — так вас прозвали, и цвет ваших локонов действительно подобен закатному рыжему солнцу.       Тарталья неосознанно коснулся спутанных волос. Утренние старания Ху Тао собрать их в аккуратный хвост давно развеялись, словно дым. — Только вот, — незнакомец наклонился вперёд, вперив в Тарталью серьёзный взгляд, — даже самое прекрасное полотно можно непоправимо очернить всего одной каплей чернил. Пятно будет расти и расти, разъедая красоту, и убрать его уже не удастся.       Будто резкий удар хлыстом, боль пронзила голову Тартальи. Он судорожно коснулся виска, пальцы, дрожа, пытались унять эту адскую пульсацию, умоляя хоть на миг принести облегчение. Чужие глаза, полные нечитаемой тишины, неотрывно следили за ним. В них не было ни капли сочувствия, лишь холодная отстранённость. — Перебрали, молодой господин? — прозвучал вопрос. В голосе, лишённом малейшей теплоты, чувствовалось лишь равнодушие. Хоть внешне незнакомец и казался вполне приветливым, в этой холодной интонации сквозило что-то зловещее.       Кто этот человек? Зачем навязался в друзья и теперь восседает напротив, словно зловещая тень? Наёмный убийца, выжидающий миг для удара, а сейчас просто играющий со своей жертвой, как кошка с мышкой? Безумством было прийти сюда в его нынешнем состоянии. Тарталья промолчал в ответ на этот странный вопрос, с грохотом высыпал монеты на стол и, пошатываясь, поднялся. — А как же заказанное вино? — прозвучал обволакивающий голос незнакомца, пропитанный лукавой улыбкой.       Тарталья, спиной чувствуя на себе этот взгляд, бросил через плечо, словно отмахиваясь от назойливой мухи, мечтая лишь о том, чтобы поскорее вырваться из плена этой жуткой компании и вдохнуть глоток свободы на свежем воздухе. — Угощаю за мой счёт.       Тишина вновь окутала заведение, нарушаемая лишь призрачным звоном уличных колокольчиков, эхом скользящим по стенам. Гость, не сводя прищуренных глаз с удаляющейся фигуры Тартальи, медленно поднял со стола белый фарфоровый кувшин, наполненный вином цвета заката, и неспешно двинулся к выходу, как хищник, ступающий по следам добычи. — Этот холст обречён, тёмные чернила расползаются, словно яд, — пропел незнакомец напоследок.