....
Воздух в подъезде был спертый, пахло старым пыльным ковром и чужими обедами. Макс прижался лбом к прохладной металлической двери, слушая, как внутри что-то утробно гремит. Позвонил еще раз, уже отчаяннее. Ноги подкашивались от усталости, от сегодняшнего скандала с отцом, от материных слез, что он видел краем глаза, убегая из дома.
Дверь отворилась с сухим щелчком замка. На пороге стоял Даня. От него пахло перегаром, дешевым табаком и чем-то кислым. Он был пьян в стельку, это читалось в мутных голубых глазах, в неустойчивой позе. Рыжие волосы, слипшиеся и жирные, падали на лоб.
— А, щенок, — сипло выдохнул Даня, осматривая Макса с ног до головы. — Чего приперся?
— Можно к тебе? — голос Макса дрогнул, выдавая всю его жалкую, собачью надежду на то, что его хоть тут примут. — Родители опять...
— Заходи, раз уж приперся, — Даня брезгливо махнул рукой и отвернулся, побрел вглубь квартиры.
Макс заскочил в прихожую, торопливо снял потрепанные кеды и поставил их аккуратно у стены. В квартире пахло так же, как от Дани, только с примесью старой пыли и затхлости. Мир здесь был серым, выцветшим, как фотография восьмидесятых. На полу в коридоре валялась стопка грязных газет, со стены криво свисал ковер с уродливым оранжевым оленем. Из кухни доносился запах прокисшей еды. Макс знал, что на плите там стоит сковорода с засохшими макаронами, а в раковине — гора немытой посуды. Лампочка в ванной не работала уже полгода, и мыться там было жутковато, будто в подвале.
Даня, не оборачиваясь, прошел в свою комнату. Макс, как преданный пес, последовал за ним. Он надеялся, что сегодня будет как обычно: Даня будет играть в какую-нибудь жестокую видеоигру, пить пиво и ворчать, а Макс свернется калачиком на старом кресле у стены и просто будет слушать этот звук — звук чужой, но жизни, в которой его не пилят каждую минуту.
Но в комнате было темно, горел только экран монитора, заставленный иконками. Даня повернулся к нему. Его лицо в синеватом свете казалось чужим, вырезанным из льда.
— Ну что, пацан, прибежал спасаться? — его голос был низким, густым от выпивки. — От своего говна?
— Дань... — начал Макс.
— Заткнись, — отрезал Даня. Он подошел вплотную. Макс почувствовал запах пота и алкоголя. Он был на голову ниже, и ему пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть в эти пустые голубые глаза. — Всегда ты бежишь ко мне со своими соплями. А что ты мне даешь взамен, а?
Он схватил Макса за подбородок, пальцы впились в кожу больно, по-хозяйски.
— Я... я могу уйти, — прошептал Макс, пытаясь вырваться. Сердце заколотилось где-то в горле, стало трудно дышать.
— Куда? — усмехнулся Даня. — Домой? К папочке, который тебя за шкирку на улицу выкинет? Или на улицу? Ты без меня никто, щенок. Никто и звать тебя никак.
Он толкнул Макса на кровать. Та хрустнула пружинами. Макс упал на смятые простыни, пахнущие табаком и телом Дани. Прежде чем он успел встать, Даня был уже над ним, прижимая его своим весом к матрацу.
— Даня, не надо... stop... — запинаясь, выдохнул Макс. Его руки сами собой уперлись в грудь Дани, но тот был сильнее, намного сильнее.
— «Не надо», — передразнил его Даня, скривив губы. — А кто тебя пускал на ночь? А кто тебя, сопливого, тут кормит? Ты думал, просто так? Всё имеет свою цену, мальчик.
Одной рукой он заломил Максу обе руки над головой, сдавил запястья так, что кости затрещали. Другой рукой стал расстегивать свои потертые джинсы. Макс замотал головой, по щекам потекли предательские горячие слезы.
— Пожалуйста... — всхлипнул он. — Я просто хотел побыть у тебя...
— Ты и побудешь, — прошипел Даня. Его дыхание стало частым, влажным. — Будешь так, как я хочу.
Боль была острой, разрывающей. Макс вскрикнул, но Даня грубо прижал ему ладонь к рту, почти давя.
— Тише, щенок, — его голос был низким и спокойным, будто он делал какую-то рутинную работу. — Никто не любит нытиков.Он не смотрел на Макса. Его взгляд блуждал по потолку, по стене, где висел постер какой-то метал-группы. Он двигался резко, жестоко, без какого-либо намека на нежность. Каждый толчок был будто ударом, от которого все внутри сжималось и рвалось. Макс зажмурился, пытаясь уйти в себя, сжаться в комочек, перестать чувствовать. Он видел темные круги перед глазами, слышал только тяжелое, пьяное дыхание Дани над ухом и хруст кровати. Это было насилие. Чистое, голое, без прикрас. Не страсть, не порыв. Даня пользовался им, как вещью. Как расходным материалом. Он говорил сквозь зубы, отрывисто и грязно: — Вот твоя ночевка... Получай... Всё, что ты заслужил... Сопляк... Макс перестал сопротивляться. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок мутными от слез глазами. Его кудрявые волосы прилипли ко лбу. Вся его худощавая, невысокая фигура была обездвижена грубой силой. Он чувствовал себя грязным, разбитым, уничтоженным. Это был апофеоз всех его ночевок здесь — не спасение, а окончательное падение. Мир сузился до этой комнаты, до этого серого, мерзкого света, до боли и запаха чужого пота. Даня закончил так же резко, как и начал. С глухим стоном, всем своим весом придавив Макса к кровати. Потом он просто отстранился, встал и потянулся за пачкой сигарет на столе. Макс лежал, не двигаясь. Боль медленно растекалась по всему телу, жгучим стыдом. Он слышал, как щелкнула зажигалка, как Даня сделал первую затяжку. — Ну что, полегчало? — спросил Даня, выпуская струю дыма в потолок. В его голосе не было ни злобы, ни удовлетворения. Пустота. Макс не ответил. Он медленно, как старик, поднялся с кровати, спустил ноги на пол. Его руки дрожали. Он не смотрел на Дани. Просто сидел, сгорбившись, глядя на свои босые ноги на грязном, ворсистом ковре. Даня стоял у окна, курил и смотрел в темное стекло, в котором отражалась вся убогая, советская мерзость его комнаты. Рыжий, лохматый, высокий. Хозяин этой серой, бездушной коробки. Макс понял, что уходить ему некуда. Вот что было самым страшным. Не боль, не унижение. А понимание, что завтра, возможно, ему снова придется прийти сюда. Потому что этот мерзкий, зеленоватый вайб боли и использования — единственное, что у него есть. И Даня это знал. Всегда знал.
