Последний рассвет в аду

Рождественская пора не ограничивалась одним снегом и запахом пряничных человечков, которых утопили в молоке. Нет, для некоторых она была рабочей — например, для глав компании «ПлэйТайм». Стелла на новогодние праздники остаётся с мужем и своей семьёй. Многие работники просят отдых — хотя бы один день, лишь бы провести больше времени со своими родными. Тот же доктор Уайт не исключение из правил: близнецы Маккабе, секретарша Шэрон, мисс Харпер, которую теперь заменяют её коллеги. Эти уставшие от работы люди уезжают или идут домой — к семьям либо к своим драгоценным домашним питомцам. А возможно, кто-то едет в холодный, тёмный дом, где нет семьи, нет друзей, нет животных, нет украшений на Рождество. Лэйт был из того типа людей, что не празднуют, а работают, заваленный важными бумагами с головы до ног: те же документации, отчёты, надоедливые жалобы на Сойера, электронные письма на экране компьютера, отражающем постарелое лицо «нового» главы компании, который уже второй час не может уйти с работы. Его рука, исписывающая в порыве бешенства пустой листок, остановилась, когда в дверь постучали — нарочито громко, но не критично, — открывая вид на другого руководителя, такого же помятого, как и сам Лэйт. Им не стоило вместе находиться в одном замкнутом пространстве. Им не следовало доставать из недавно помытого шкафа Лэйта бутылку виски и красиво переливающиеся на свету стеклянные тумблеры. Они жалеют о каждом вздохе друг друга в тесном пространстве кабинета. Они обмениваются взглядами: светлые голубые глаза смотрят в темноту карих, затягивающих в себя. Риттерман всегда был таким и остаётся для всех загадкой, призраком фабрики, о котором ходят слухи. Людей, которые общались с ним или видели его, можно пересчитать на пальцах одной руки — и то с трудом, ведь он безвылазно сидит в кабинете, покрыт мраком, тайнами и кровью. С грохотом на утончённом столике оказывается тумблер с недопитым виски. Безусловно, Лэйт будет жаловаться на царапины, что окажутся на поверхности стола, но Эдди не хочется забивать голову этим: ему хочется забить голову пронизывающим голосом Пьера, его блондинистыми волосами с маленькими локонами седины, что не были так заметны на фоне светлой шевелюры; голубыми, словно изготовленными из аквамарина, глазами, сияющими в свете старых ламп кабинета. Его разум бездумно мечется между сладким вкусом губ Лэйта и возможным выговором. Эдди не замечает, как стихает речь товарища по стакану, как собственные пальцы проводят по натянутым серым брюкам делового костюма, сшитого на заказ, как в нос врезается запах приятного парфюма с нотками табака. — Так, на чём мы остановились, мистер Риттерман? — задаёт вопрос в пустоту Лэйт. Ему хватает наглости спросить, обескуражить собеседника, чтобы в пылу неуверенности другого впиться в манящие, мягкие губы абонента. Пьер целует грубо, настойчиво, оттягивая не привыкшие к такому губы Эдди, оставляя на них кровавые ранки. Они сталкиваются зубами от неожиданности, заставляя друг друга открыть рты и впиться глубоким поцелуем друг в друга, как пиявки, что не могут выдержать напряжения, витающего в воздухе и заменяющего кислород. Их пальцы судорожно переплетаются, цепляются друг за друга, боясь отпустить, потерять навсегда — как уже случалось с ними много раз до этого. А на улице, высоко в небе, вспыхивали огни рождественских фейерверков — яркие, манящие. Их сияние окрашивало серое небо, где на ветру кружились лёгкие снежинки. Вслед за вспышками раздавались гулкие взрывы, а в глазах людей отражалось неподдельное счастье и восторг. Эта ночь для них — первая, но точно не последняя, и они в этом нисколько не сомневаются.