Последний рассвет в аду

Огромные куски цементных балок, ошмётки земли и другого мусора прижимали тело к земле – не человеческое, а некогда бессмертное. Он брыкался из последних остатков сил, пытаясь выбраться. Паучьи ноги заскрежетали по потресканному асфальту, издавая мерзкий звук. Голосовая коробка трещала, словно Прототип забыл все те голоса, записанные им ранее. Ему приходилось использовать свой, протягивая руку в попытке ухватиться и выбраться из-под завалов. — ...Вы... разрушили всё, что я построил... — пауза, длинная, а дыхание тяжёлое. Внутри железной грудной клетки, несомненно, было что-то, что имитировало его. — ...Убийцы. Предатели. Не названные «герои»... Голос постепенно затихал – тот самый молодой, мальчишеский, который когда-то охотно помогал им и называл себя их другом, тот, чьё имя было не страшно произнести. — Я хочу к папе… — это было последнее, что произнёс Прототип: тихо, сокровенно. Даже сквозь пелену ненависти он всё ещё оставался тем самым сломленным ребёнком, нуждающимся в объятиях и поддержке, коих у него никогда не было. Напоследок он устремляет несфокусированный взгляд на стоящего неподалёку бывшего учёного. В мыслях крутилось лишь одно слово – «предатель». Мясник сжимает руки в кулаки. Его тяжёлое, загнанное дыхание утихает, когда янтарный зрачок внутри чёрной бездны тухнет навсегда. Его глаза сосредотачиваются на «злодее». А злодей ли? Он такой же брошенный ребёнок, которого предали. Но его деяния были не лучше него самого – не лучше тех, кто предавал их. Гиблет сжимает свою сломанную палочку-электрошок, затаив дыхание. Он не хочет приближаться. Боится. Поппи хватается своими крохотными ручками за порванную штанину человека. Она неверяще пялится на… брата. Того самого Олли, который поддерживал её, смешил и в трудную минуту был рядом. Когда-то. Её глаза наполняются слезами. Они стекают по грязным фарфоровым щёчкам, падая на пол огромными каплями. Сойер стоит в стороне от них. Он лишь наблюдает, как компашка «спасителей» радуется, не верит в смерть Прототипа. Поппи рыдает навзрыд, а человек утешает её, берёт на руки как дочь, чтобы отнести в безопасное место. Они уходят тихо, не торопясь из-за ранений – под рыдания фарфоровой куклы и тихие рычания Хагги с Кисси, выживших, сломанных, ожидающих их в дальних коридорах. Харли знает это, даже не оборачиваясь. Он ждёт, когда они уйдут. Но Гиблет всё же оборачивается, окликнув его – из приличия? Возможно. — Хэй, Док, ты с нами? Голос неуверенный, но в то же время наполненный виной и сожалением – теми чувствами, которые мог понять и сам Харли. Это чувство казалось инородным, но он и не пытался его прогнать. — Нет. Убирайтесь. Я остаюсь здесь. Прямолинейно, грубо и холодно – в его духе. Компания продолжает свой путь на верхние этажи. Сам же Сойер подходит ближе к Прототипу, осторожно, словно боясь разрушить хрупкую нить тишины. — Ох, Оливер... Он оказывается на полу, на коленях перед треснувшей маской. Осторожно берёт её в руки, оглаживая огромные трещины. Экран Харли потрескивает статистикой, подлагивает, когда он смыкает глаз и прижимается своим полуразбитым монитором к фарфоровой, треснувшей маске в его роботизированных руках, нежно убирая с неё сажу и пыль рваным движением пальца. — ...Теперь ты можешь отдохнуть, Олли. Это был конец истории фабрики игрушек – некогда созданной, чтобы приносить радость. Конец самопровозглашённого Бога. Игрушки восстанут из пепла. Кто-то будет жить, а кто-то будет пожирать разлагающиеся трупы своих собратьев. Компания героев ушла, спасаясь из этого места навсегда, желая забыть этот ад. Но не Харли. Он остаётся рядом с бездыханным телом. Его монитор отключается, а тело заключает видимую часть, торчащую из-под завалов, в объятия, прижимая к себе, защищая от маленьких камней, сыплющихся им на головы – под звуки начинающегося обвала пещер. — Я здесь, — раздаётся тихий шёпот Харли. — Я тебя не брошу одного. Больше никогда. Камни не выдерживают, обваливаются от огромного взрыва, поразившего Оливера ранее. Они окончательно перекрывают входы и выходы на нижние этажи фабрики. В лабораторию. И где-то там, между этих камней, пыли и прочего мусора, два брошенных ребёнка тянутся друг к другу. Цепляются, как за последний якорь разума. И лишь один из них смог притянуть другого ближе. Укрыть. Защитить. О них забудут. Не вспомнят. Но они больше не нуждаются в этом.