Последний рассвет в аду

Выводящая из себя боль, как гадюка, проползала по позвоночнику, она мягко сжимала, проползала сквозь мышцы и царапала кожу изнутри, вот так можно было описать то, что чувствует Харли прямо сейчас. Где-то там, внутри, осело чувство незавершённости и пустоты, то, что называют ПРД классифицированные мозгоправы, но Харли предпочитал считать это собственной уязвимостью и ошибкой. Его не покидало ощущение дрожащей ненависти к двум надоедливым младенцам. Спиногрызам. Выродкам, которых он терпеть не мог, единственное спасение – нанять сиделку для них. Няньку. Не появляться в месте под названием "дом" неделями, но он не мог этого сделать, организм требовал колоссального отдыха, шрамы на животе не зажили, они скреблись и пульсировали тупой болью, будто простое дыхание или попытка расслабиться где бы то ни было. На работе всё усугубилось. Сочувствие от коллег витало в воздухе, а живот от этого скручивало в спазмах. Он теперь не мог нормально стоять, сидеть или есть, его воротило от всего, что можно было предложить в кафетерии фабрики, поэтому он днями не ел, лишал себя сна, лишал себя возможности уйти домой, чему был несомненно рад, но после подобного... Его насильно вытолкали в декрет. Лишили единственного островка здравой мысли и помахали белоснежными платочками на прощание. Пьер был уверен, что любовь к детям заложена всем родившим. Риттерман был рад избавиться от надоедливой мухи, мешавшей их бизнесу. Стелла... единственная, кто написала письмо с глубочайшими извинениями. Харли уверен, что эта лицемерка лжёт, а другие ей диктовали на ухо горькие слова лжи. Дома был хаос. Для Сойера это был ад, для нянь, что приходили на ночь и на день, – норма. Он не выходил из комнаты днями. Отражение в зеркале лишь делало хуже, намного хуже, чем казалось изначально. Он чувствовал, как ненавидит этих маленьких выродков, эта ненависть была глубокой гнилой раной, некогда уроком, что ему решили преподать. Когда он лежал в кровати – было пусто в голове, он не слышал плач, не слышал тихий успокаивающий шёпот нянек, красные коридоры адских мыслей прекратились в тот момент, когда ему пришлось лечь на операционный стол под скальпель. Он не понимал своих восторженных этим коллег, не понимал поздравления, которые гласили лишь одно – это счастье! Нет. Нет, это было не счастье, это был ад, самый худший из всех, только известных ему на данный момент. А он помнит жизнь до этих переломных моментов? Нет, совсем нет, всё было как в тумане, и лишь одно служило ему якорем для вспоминаний о прошлом – Доктор Чарли Мофф, она наблюдала, как он разваливается, как рыдал ночами на её коленях и просил лишь об одном – избавить его от паразитов. Но она не могла. Через коридор за стеной плач стих, он не осмелился назвать этих двух выродков своими детьми, язык не поворачивался, а ноги приказывали убегать, не заходить в дальнюю комнату, забыть об этом, как страшном сне, что снился ему когда-то давно. Женщины, которых нанял Пьер, часто беспокоили его по каким-то мелочам, чаще – беспокойство, а другое по частоте – дети, которых он знать не хотел, они пытались ему объяснить, что без материнской любви они не смогут к нему привязаться. Харли не нужно было это. Люди часто говорили – "терпи, материнский инстинкт сделает всё за тебя" и "ты же мать, должен их любить", а можно было назвать его матерью? Нет, он даже этих детей не любил никогда, а инстинкт у людей – это полный бред, он же не животное, чтобы иметь их. На глаза чаще наворачивались слёзы от безысходности, чем от радости, мешки под глазами стали темнее, а тело пыталось восстановиться самостоятельно, без чужой поддержки, без витаминов, еды и прочего, сколько дней он уже не ел? Ему всё равно, будет проще покончить с этим раз и навсегда. Он закрывает глаза и неохотно вспоминает, когда впервые увидел этих детей, какое сильное отторжение почувствовал, видя эти кричащие от страха неизвестности два комка. Тогда он попытался впервые их взять на руки, в итоге его чуть не вырвало от этого, а руки ещё долго тряслись от омерзения, в такие моменты местные медсёстры попрекали его эгоизмом и нежеланием кормить этих детей, ведь им, боже мой, пришлось делать им смесь и кормить тех самостоятельно! Он хотел оставить их там. Отказаться. Забыть о существовании этих паразитов, но ему пригрозили лишением должности. У него не было выбора, не было своего мнения и, как выразился Пьер, что самолично приехал посмотреть на своего и Риттермана выродков: "Желаний, выбора, мнения и своего у тебя здесь нет, ты под нашим контролем, так что будь паинькой и хорошей мамочкой". Его дом стал для него клеткой, некогда место, куда он хотел возвращаться, теперь вызывало у него истерику при одном лишь упоминании. Слишком много чужих людей и лишь одно существо, что любило его, ждало и требовательно ластилось к рукам в попытке облегчить тупую боль на подкорках сознания. Элли. Его любимый кот клубочком ложился в его объятиях и тихо мурлыкал, стирая своей шерстью остатки дорожек от слёз. Он ненавидел общаться с чужаками в его доме с няньками от этих грязных, подлых мудаков, что будто бы издевались над ним. Почти каждой из этих женщин нужно было с ним обязательно поговорить, но были понимающие, те, кто не лез к нему, не спрашивал лишнего, лишь молча делал свою работу. Он заметил лишь четверых, что постоянно сменяли друг друга. Он знает, что это были не только няньки, двое из них были то ли служанками какими-то, то ли ещё что-то, Харли не хотел знать. Они убирались в ЕГО доме, сидели с детьми, гладили ЕГО кота и делали то, что он никогда ранее не позволил бы чужакам, но сил не было. Лучик света надежды угас, и лишь редкие звонки от без умолку говорящей Мофф были его маленьким пузырём счастья. Совсем крошкой, а ещё то, как она передала трубку 1006-му… это обескуражило. Харли думал, что тот будет говорить о том, какое же счастье случилось у Сойера, попрекать его в ненависти к только-что родившимся людям, но нет. Прототип… Эллиот поддержал его, неловко и очень по-странному выражая свою обеспокоенность. От этого стало теплее, от того, что остались ещё здравомыслящие люди, которые осознавали масштаб его проблемы. Когда он ещё был на работе, он замечал редкие "подарки" от коллег, которые точно знали о его состоянии. Они же и принимали у него… роды, от одного упоминания этого слова хотелось блевать. На столе у него замечались книги, как быть "правильным" родителем, письма о пожелании полюбить детей или принять их, а также были поучения и непрошенные советы. В конечном итоге такие подарки он сжигал в крематории лабораторий вместе с Мофф, попивая чай за столом. Но было кое-что хуже этих писем и "подарков". Слухи и сплетни, которые Харли терпеть не мог, из-за которых он выплакал, по ощущениям, литры слёз. Давление было везде, он сделал лучшее решение, пришедшее к нему в голову в тот момент – запереться от всех в себе же. Игнорировать. Посылать. Стать тем, кого будут ненавидеть. Это сработало в обратную сторону, его начали обвинять в чрезмерной агрессии, ненависти и многом другом, а также начали жалеть, да так, что стало лишь хуже. Некоторые люди, к примеру Чарли, Престон и Стелла – сочувствовали ему, пытались поддержать, что изначально у них выходило, но после того, как его клетку закрыли, а его изолировали и заставляли "полюбить" плоды насилия – все их старания улетели в сортир. Навсегда. Его руки разрывают бумагу, какую-то важную бумагу, но ему уже всё равно, Харли не понимает, не хочет понимать, почему он истерично разрывает каждый клочок бумаги, почему между заменой нянек молча пялится на двух паразитов, что пялятся на него в ответ своими огромными серыми глазами, как у него, почему в руках блестит холодная сталь ножа, почему он замахивается на столь невинное существо, но его руки дрожат от нехватки сил. Это выводило из себя, и нож оказывался в дереве двери. Если он убьёт их, значит, все его страдания, вся боль пойдёт в никуда, он просто надеется, что они умрут как-то сами, задохнутся, подавятся, неправильно упадут, вариантов много, а надежда на это угасала быстрее, ведь о них заботились, любили, даже его идиоты-коллеги, няньки, их отцы, но вот на того, кто их родил, всем было плевать, пусть подыхает в своих мыслях, пусть утопает в апатии и сдохнет от голода, пока личинки не начнут пожирать его тело. Харли был уверен: его смерть стала бы лучшим исходом для всех. Коллеги облегчённо выдохнули бы, прикрыв это неискренним сочувствием; кто-то пробормотал бы пару пустых слов о трагедии, а большинство просто продолжило бы жить дальше. Через пару недель о нём перестали бы вспоминать. Теперь же о нём не вспомнит никто и никогда. Единственный луч надежды – редкие звонки и живой, радостный голос Мофф – оборвали в тот момент, когда о них узнали. Почему? Он не знает. Возможно, чтобы сломить его до конца. И его никогда не поймут. Харли знал это слишком хорошо. Для всех он уже стал чудовищем, холодным и бессердечным критином. Со временем это перестанет его волновать. Он просто забудет себя, забудет тех, кто пытался помочь, запрёт остатки сознания в самых тёмных уголках сломанного разума, где пустота наконец перестанет иметь значение. Почему-то он всё ещё надеется на спасение, которого не заслужил. Он же плохой родитель. Разве такие, как он, заслуживают счастья?