Последний рассвет в аду

Сердце стучит в горле громким басом. Уайт, стоящий перед ним с бланком анализов, настораживал. Он молчал. И его протеже молчал, сверля его своим уставшим, озлобленным взглядом, когда Харли сообщил о своём желании услышать, а не прочитать бланк самостоятельно. Он был уверен в себе. Уголки этой маленькой, непримечательной бумажечки, от которой сейчас зависело всё, сминаются от злобы. Харли молча сидит за своим столом – недавние документы на подпись и материалы по проекту, который он возглавляет, лежали рядом, ручка тихо перекатывалась к ним. И чего это он так напрягся? То, как стоял Уайт – в напряжении, с каким-то странным неверием в расширяющихся глазах, переводящих взгляд то на него, то на бедную бумажку, что должна была уже загореться от интенсивности перечитывания текста. — Ну? Уайт, не трать моё драгоценное время. – Настроение язвить и быть саркастичной сукой отпало чуть ли не мгновенно, когда гляделки затянулись дольше, чем на минуту. — Доктор Сойер, я... Голос Бруно неожиданно был робким – таким, что вызывал жалость и отвращение. Ему протягивают бланк вопреки желанию Сойера, заполненный тем, что ему пришлось сдать из-за подозрений. Своих подозрений. Конечно, он сдал их здесь – зачем кому-то другому знать о его проблеме? Рука резко выхватывает заветный бланк, пальцы мелко дрожат. Были ли его опасения оправданы? Он таит надежду, что нет. Он взял бланк без особого интереса, скорее по привычке, чем из искреннего любопытства. Глаза скользили по строчкам быстро, цепляясь только за важное и нужное ему. И всё же одна из них заставила его остановиться. β-ХГЧ. Взгляд медленно опустился к результату, затем к референсным значениям. Глаз дёрнулся, повторяя дрожь пальцев, державших бумагу, что сжались чуть сильнее. Он запросил этот анализ лишь для собственного спокойного сна – и что в итоге? Ни сна, ни спокойствия он не увидит долго, очень долго, видно, что до конца жизни не увидит. — Можешь идти, Уайт, у меня ещё достаточно работы, кроме лицезрения твоей физиономии. Бруно сжимает свой докторский халат пальцами, сминает, оставляя заломы, чтобы в итоге выйти и с громким ударом двери за собой и оставить Сойера в размышлениях, думая о том, что он бы с удовольствием вскрыл этого наглого, капризного, инфантильного... У Уайта не хватает слов, чтобы описать, как он зол на своего начальника, как он ненавидит его и хочет сжать руки на его изящной, белёсой шее, сломать каждый позвонок внутри, а потом видеть, как закатываются эти серые надменные глаза, как он хрипит своим голоском последние слова и умирает. Бруно останавливается в коридоре. Он расскажет эту новость остальным, расскажет всё в мельчайших подробностях, уже ожидая, как женщины из его коллектива и очень чувствительные мужчины будут жалеть этого бедного внебрачного ребёнка. Он уходит с этими мыслями вглубь лаборатории, к местному кафетерию, тихо ненавидя Сойера и его спутника, что так "удачно" решили зачать ребёнка в разгар работ. Харли склоняется над столом, стягивая очки и устало протирая глаза – как так вышло? Из-за одной необдуманной интрижки всё переросло в это? Ему хочется потереть подбородок, как в тех самых детективных романах, когда главный детектив задумчиво размышляет об убийце, которого ему стоит найти. Что ему скажет виноватый в этом «человек»? Ему будет плевать? А что скажут другие, если узнают причину этого нонсенса – и вообще узнают ли об этом? Голова пухла от вопросов, а желудок скручивало от нежелания принимать эту правду. Горькую, смердящую правду. *** На кончике языка – вкус холодного кофе, перед ним огромное «окно» с обзором на просторную камеру 1006-го и его внимательный взгляд, пронизанный любопытством к фигуре человека за стеклом. Люминесцентные лампы противно жужжали над головой, освещая каждый угол внутри, каждую разноцветную напольную плитку, что отбивала свет и переливалась на нём, частично освещая светлые стены с такими же разноцветными горизонтальными полосами на них. Его корёжило от одного лишь упоминания своего положения, а рассказать это потенциальному отцу маленького зарождающегося сгустка внутри него – доводило Харли до нервного тика и желания биться в истерике ближайшие сорок восемь часов. На столе тот злополучный листок. Белый, невинный в цифрах и расчётах на нём, а перед Сойером – слишком любопытно поглядывающий на стол Прототип, да спокойный такой, сука, будто бы Харли пришёл ему сказки читать, да о морали проповедовать. — Хочешь прочитать? – резкость голоса контрастировала с тишиной камеры наблюдения. Харли скрипит зубами от пробирающей до костей злости, но с шелестом забирает листок со стола, чувствуя себя настолько унизительно, насколько позволяла себе эта эгоистичная душенька Сойера, прислоняя опороченный чернилами документ к стеклу, прямо к любопытной морде Прототипа. — Читай, что ты натворил, старый ублюдок, читай внимательно, чтобы ты заучил это до конца жизни. А Эллиот же смотрит, читает каждую строку, позволяя своей минималистичной мимике удивиться, нет – даже исказиться в странном неверии. — Нравится смотреть на последствия своих действий? — Не моих, а наших, Харли. Это было обоюдное желание с двух сторон. Харли же откровенно бесится с удивлённо-спокойной интонации Людвига, он откидывает листок на белый вычищенный пол, ударяя по нему каблуком туфли, как капризный ребёнок, не получивший желанную игрушку. — Ты в этом виноват! Почему не сказал, что такое вообще возможно!? Людвиг сдвигается в сторону – мягко так, лишь чтобы прислониться к стеклу и постучать своими острыми пальцами по прозрачной преграде между ними, словно жалея о чём-то. — …Я не знал об этом, даже не задумывался до этого момента, буду честен. Хмурясь, учёный отводит взгляд к столу, от стола – к бумаге на полу, от бумажки – к Эллиоту, чтобы в итоге скрестить руки на груди, отбивая ритм носком обуви о плитку. Людвиг всегда казался живущим в мечтах, желающим всегда и всем добра, что, конечно, было невозможным. Он думал, что исправит Харли, он думал, что исправил его – а что же он сейчас думает? Харли кусает внутреннюю часть щеки, размышляет, в конечном счёте щёлкая пальцами и словив на себе заинтересовавшийся этим действом взгляд. — Я оставлю этот маленький зародок, так уж и быть, я найду ему достойное применение в будущем. Улыбка на лице Сойера растягивается сама собой. Эллиот отходит на два шага назад, будто отшатывается от монстра, сотворённого им же, хмурится, когда его голоса начинают барахлить и сливаться от тревоги, разрастающейся в груди, снова прильнув к стеклу, ударяя по нему железной рукой. — Харли, не смей этого делать! Голос Прототипа кажется нервным, он переходит на высокие тона. Сойер лишь кривится от слишком высокого голоса Пьера, улыбка сходит на секунды, чтобы снова натянуться на уставшее лицо. — А чья это вина, 1006? Ты не сообщил об этом, даже не задумывался о том, что твой организм мог сохранить подобную функцию, а я пострадал от этого – разве я не вправе делать то, что хочу, с этим выродком? В ответ – ненавистное Сойером молчание. Он снова обратился к нему по номеру, показав, что он ничего для него не значит, не стоит даже и грамма его времени, что он всего лишь удачный эксперимент с трагичным прошлым, которое стоит забыть. Что он всего лишь объект наблюдений и источник быстрой информации. Тогда что это было месяц назад? Почему в тот момент его не смущали их взаимоотношения? Это было ради интереса? Это была пародия любви и мнимой заботы, желание получить должное внимание, ласку и чувство безопасности? Единственное, к чему может прийти Эллиот, – это ощущение пустоты внутри. Предательство на вкус горькое. Харли было страшно, он боялся и желал получить безопасность – вот итог всего: он как был надменным эгоистом, так таким и оставался по сей день. — Тогда ради чего было разыгрывать целый спектакль? Вы хотели безопасность? Месть? Вы получили её, доктор Сойер. Я не намерен выяснять с вами отношения снова и снова. Покиньте камеру. Уйдите, вам тут больше не рады. Прототип, нет, Эллиот, разворачивается и машет хвостом, ударяя им по стеклу, потеряв всякий интерес к учёному. К Харли. Он усаживается на мягких одеялах, как кот, подминает под себя свои скорпионьи лапы и опускает туловище на одеяла, отвернувшись от окна, оставляя Сойера в тишине, без ответов и новых вопросов, с игнором. — Ах вот так ты благодаришь меня за всё сделанное ранее, да? Ну и чёрт с тобой, ты всё равно больше никому не нужен – ни мне, ни даже своей дочери! Учёный пылает внутри от ненависти, стуча каблучком туфель по плитке. Живот скручивает от тупой боли и отвращения. Он ему всё, а Эллиот носом вертит? Он сжимает кулаки ещё сильнее, царапая ладонь отросшими ногтями. Тишина давит. Всё теперь давит.