Шепард. Гравитация — безжалостная стерва

Вибрация. Вот что было вначале. Низкочастотный, проникающий в самые кости гул, от которого дрожали зубы и, казалось, вот-вот расплавится спинной мозг. Это был голос Жнеца. Не звук, который можно услышать ушами, а само физическое присутствие бога-машины, поющего похоронный марш по целой цивилизации. Basso profondo апокалипсиса. Я висела в центре этого ревущего звукового шторма, и единственным, что удерживало меня от падения в кипящий ад внизу, был кусок погнутой, ржавой арматуры. Моя левая рука, облаченная в перчатку брони N7, до боли сжимала этот скользкий, ненадежный выступ. Каждый палец был отдельной вселенной агонии. Я чувствовала, как грубый металл впивается в композитный материал, как сухожилия в предплечье натянуты до предела, готовые лопнуть, как старые струны. Плечевой сустав издавал тихие, протестующие щелчки, грозя в любой момент просто выскочить из сустава и подарить мне новый, незабываемый уровень боли. Правая рука беспомощно болталась. Омни-инструмент на ней был разбит — оранжевый экран с трещинами смотрел в пустоту, как выбитый глаз. Пара секунд назад он был моим оружием, моим щитом, моим интерфейсом с миром. Теперь это был просто бесполезный груз. Под ногами… под ногами не было ничего. Пустота. Сотни метров пустоты, уходящей вниз, в самое сердце разрушенной столицы Тессии. Внизу, в каньоне, который раньше был элегантным проспектом, кипела битва. Я видела вспышки выстрелов, синие и оранжевые росчерки биотических и технических умений. Видела темные, суетливые фигурки хасков, ползущих по обломкам, как насекомые по трупу. Видела огонь, пожирающий то, что когда-то было произведениями искусства. И все это под немигающим, безразличным взором гигантского кальмароподобного силуэта Жнеца, что завис в обугленном небе, словно божество из ночного кошмара. Как я сюда попала? О, как всегда. Героически и до смешного глупо. Всего минуту назад я была вихрем синей биотической энергии. Я была штурмовиком в ударе. Мы прикрывали отход группы азарийских ученых, и одна из них, молодая девчонка с глазами, полными ужаса, замешкалась. Каннибал Жнецов уже поднимал свою плазменную пушку. Времени на раздумья не было. Я видела только цель. Биотический заряд. Это как наркотик. На одно мгновение ты перестаешь быть просто человеком. Ты становишься чистой силой, снарядом из плоти и биотики, летящим сквозь пространство и время. Мир смазывается в сине-багровый туннель. А потом — сладостный, сокрушительный удар, когда ты врезаешься в цель, высвобождая всю накопленную энергию. Я врезалась в этого каннибала, разрывая его на части. Ученый был спасен. Миссия выполнена. Я — герой. А потом пол, ослабленный недавним попаданием луча Жнеца, просто… исчез. Архитектура азари. Красиво, элегантно, но, как выяснилось, совершенно не рассчитано на то, чтобы по нему бегал человек в тяжелой броне, который только что взорвал врага силой мысли. Пол провалился, и я полетела вниз вместе с тоннами бетона и стали. Чудом успела зацепиться за эту проклятую арматурину. Так что да. Героически и глупо. Мой девиз по жизни. Над головой, сквозь рваную дыру в перекрытии, доносились звуки боя. Резкий, сухой треск снайперской винтовки «Вдова» — это был Гаррус. Мой бро. Мой верный турианец. Единственный в этом отряде, кто понимал прелесть хорошей калибровки и своевременного выстрела в голову. — Шепард, держись! — его голос, искаженный помехами, раздался в моем шлеме. Он звучал напряженно, но без паники. Как всегда. — Ищу позицию для выстрела! Отстреливаю тварей на стенах! Только не двигайся! Я мысленно усмехнулась. «Спасибо, Кэп. Я тут как раз собиралась на пробежку. Хороший совет». Хороший, старый, надежный Гаррус. Никакой драмы, никакой паники. Просто работа. Если мы выживем, первая бутылка серрайс-айса — наша. Без вопросов. А вот прямо надо мной разворачивалась совсем другая драма. Край дыры в полу осыпался, роняя мне на шлем мелкую бетонную крошку. И в этом проеме, на коленях, отчаянно выставив вперед руки, стояла она. Лиара Т’Сони. Вокруг нее бушевало море синего биотического света. Ее тело было окутано потрескивающей аурой, ее глаза светились, как два маленьких солнца. Но вся эта мощь была направлена вверх. Она не пыталась вытащить меня. Она удерживала от падения огромный, накренившийся кусок потолочной плиты, который грозил обрушиться и похоронить нас обеих под тоннами бетона. Я видела, как напряжены мышцы на ее лице, как сжаты ее губы. Видела капельки пота, смешанные с фиолетовой кровью из ссадины на лбу. Она была на пределе. Вся мощь Серого Посредника, вся ее древняя сила азари была брошена на то, чтобы просто удержать этот проклятый камень. И она делала это не ради миссии. Она делала это ради меня. Ее взгляд метнулся вниз, на меня. В ее глазах, обычно полных аналитического спокойствия или теплой нежности, сейчас плескались страх и ярость. Необузданная, первобытная ярость. Ярость на Жнецов, разрушивших ее мир. Ярость на ситуацию, в которую мы попали. И ярость на меня. На меня, за то, что я снова, в тысячный раз, полезла на рожон и чуть не убила себя. Я знала этот взгляд. Я видела его не в первый раз. Он был не похож на взгляд той наивной, немного неловкой ученой, которую я когда-то спасла из протеанского поля стазиса. Та Лиара смотрела на меня с восторгом и научным любопытством. «Дайте мне изучить вас, коммандер. Это всего лишь научный интерес». Черт бы побрал ее научный интерес. Эта Лиара была другой. Это была Лиара, которая пол года одержимо искала обломки «Нормандии» с моим мертвым телом. Лиара, которая не моргнув глазом отдала то, что от меня осталось, в руки террористов из «Цербера», потому что это был единственный шанс. Лиара, которая стала самым могущественным информационным брокером в галактике, просто чтобы получить ресурсы для мести и защиты. Она стала силой. Опасной, безжалостной силой. И вся эта сила сейчас была сосредоточена на куске бетона над нашими головами. И я висела здесь, беспомощная, как котенок на дереве, и смотрела на нее. И я чувствовала не страх перед падением. Я чувствовала тяжесть. Невыносимую тяжесть ее жертвы. Ее преданности. Она вернула меня из мертвых. И я до сих пор, черт возьми, не знала, как мне с этим жить. Как смотреть ей в глаза, зная, чего ей это стоило. Арматура под моей перчаткой издала громкий, протестующий скрежет, слегка просев. Пальцы соскользнули на несколько миллиметров. Вниз полетела очередная порция бетонной крошки. Гравитация. Гравитация — безжалостная, неумолимая стерва. И сейчас она тянула меня в свои объятия с настойчивостью навязчивого ухажера. Ситуация была трагической. Героической. Достойной оперы или, на худой конец, очередной нетленки с Бласто в главной роли. Но мой уставший, изможденный мозг, перегруженный стрессом и адреналином, думал не о героизме. Он думал о том, что если я сейчас сорвусь и разобьюсь, то мне больше никогда не придется заполнять отчеты для адмирала Хакета. И в этой мысли было что-то… соблазнительное. <...ЗВУК РЕЗКОГО СКРЕЖЕТА АРМАТУРЫ, ГРОЗЯЩЕЙ ВОТ-ВОТ ВЫРВАТЬСЯ ИЗ БЕТОНА. ВСПЫШКА ОТ БЛИЗКОГО ВЗРЫВА НА МИГ ОСЛЕПЛЯЕТ. КАДР ЗАМИРАЕТ...> Все застыло. Поток бетонной крошки, летевший мне в лицо, завис в воздухе, словно стая серых мотыльков. Пламя взрыва внизу замерло, превратившись в недвижный, огненный цветок. Даже гул Жнеца, казалось, превратился в застывшую вибрацию, пойманную в янтарь времени. И взгляд Лиары. Этот ее взгляд, полный отчаяния и ярости, застыл, впившись в меня, как пара синих лазеров. Да-да. Вот эта женщина в поцарапанной, местами оплавленной броне N7, с прической, которую можно описать как «взрыв на макаронной фабрике», висящая, как рождественское украшение над преисподней, с лицом, выражающим не столько страх, сколько вселенскую, космических масштабов усталость от этого дерьма, — это я. Коммандер Шепард. И вы, наверное, думаете, что в этот критический момент, на пороге неминуемой смерти, вся моя героическая жизнь проносится у меня перед глазами? Спасение Цитадели. Уничтожение Коллекционеров. Мои пафосные речи, вдохновляющие целые армии. О, не сомневайтесь. Моя жизнь действительно проносится у меня перед глазами. Вот только это не героические флешбэки. Это… это монтаж моих самых позорных, нелепых и унизительных моментов. Мозг, этот жестокий садист, решил, что лучшая подготовка к возможной смерти — это напомнить мне, за что именно мне должно быть стыдно гореть в аду. (Вспышка. Грохочущая музыка, мигающий свет стробоскопов. Липкий от пролитых напитков пол танцпола в клубе «Чистилище» на Омеге.) Картинка вспыхивает с ослепительной четкостью. Я стою в центре танцпола. И я… танцую. По крайней мере, я так это называю. Мое тело, идеально приспособленное для боя, для бега, для стрельбы из укрытий, в условиях танцпола превращается в неуправляемый механизм. Мои руки двигаются в одном ритме, ноги — в другом, а голова, кажется, пытается отделиться от тела и сбежать от этого позора. Я вижу себя со стороны, глазами Джокера, который, привалившись к стойке бара, давится от смеха. Позже он опишет это в приватном сообщении для СУЗИ, которое я, разумеется, перехвачу. «Она двигалась, как робот, которого одновременно бьет током и тошнит. Я думал, у нее случится припадок, но потом понял, что это ее лучшая попытка изобразить “расслабленность”». Я до сих пор не уверена, что было хуже: сам танец или его безжалостно точное описание. Где-то рядом стоит Гаррус, который из вежливости пытается кивать в такт музыке, но его движения еще более скованны, чем мои. Мы выглядели как два сломанных меха-охранника, пытающихся имитировать человеческие эмоции. (Новая вспышка. Запах озона, сигар и дешевого виски. Тронный зал Арии Т’Лоак, некоронованной королевы Омеги.) Еще одна блестящая идея ренегата. Заключить союз с самой опасной и беспринципной азари в галактике. Мы только что отбили Омегу и это было тяжело. И в какой-то момент, в порыве смеси из благодарности и восхищения, Ария, со своей хищной улыбкой, наклоняется и целует меня взасос. Это не был нежный поцелуй. Он был как укус. Требовательный, властный, пахнущий сигарами и обещанием насилия. И я, вместо того чтобы оттолкнуть ее, отвечаю. Просто потому, что это самый простой способ закончить этот балаган и получить ее флот. А через пару дней я встречаюсь с Лиарой. И она знает. Конечно, она знает. Серый Посредник знает все. Она не кричит. Она не устраивает сцен. Она просто смотрит на меня своим спокойным, аналитическим взглядом, но в глубине ее глаз бушует холодная сверхновая. «Я проанализировала состав частиц на твоих губах после встречи с Арией», — говорит она ровным голосом, будто зачитывает научный доклад. — «Следы ее генетического материала, смешанные с табаком и ринколом. Интересная комбинация. Моя тень на Омеге сообщила мне. За этот акт… дипломатии… я могла бы тебя “предупредительно атомизировать”. Но не стану. Можешь считать это профессиональным одолжением. Пока что». Я стояла и не знала, что сказать. Меня только что отчитала моя… кто она мне?.. девушка? бывшая? будущая?.. за поцелуй с криминальным боссом, используя научную терминологию и завуалированные угрозы. Это было не смешно. Это было страшно. Страшно и, к моему ужасу, немного возбуждающе. (Новая вспышка. Тишина и покой моей капитанской каюты на «Нормандии SR-2». И запах смерти.) Картинка меняется. Я стою перед своим огромным, панорамным аквариумом. Прекрасный, успокаивающий вид… должен был быть. Вместо этого я вижу апокалипсис в миниатюре. Все мои дорогие, экзотические рыбки, купленные на Цитадели за бешеные кредиты, плавают кверху брюхом. Все до единой. Снова. В третий раз. Я забыла их покормить. Снова. В пылу спасения галактики я как-то упустила этот незначительный пункт в своем расписании. Я смотрю на их безжизненные, серебристые тельца. Они смотрят на меня своими пустыми, стеклянными глазами. Они осуждают меня. Я знаю, они осуждают. Где-то на заднем плане, в своей стеклянной клетке, мой космический хомяк встает на задние лапки и, кажется, укоризненно качает головой. Даже он, создание с мозгом размером с горошину, справляется со своей жизнью лучше, чем я. Я, коммандер Шепард, героиня галактики, не способна поддерживать жизнь даже в аквариуме. Какую надежду это дает цивилизации? (Вспышка сменяется изображением моего личного терминала. На экране — Бласто.) На экране — он. Первый спектр-медуза. Легенда. Бласто. Идет его последний шедевр: «Бласто 6: Партнер по преступлению». Он произносит свою коронную фразу: «У этой твари не было большого сердца. Так что мне пришлось сделать ему большую дыру в другой части тела». Это гениально. Это искусство. Я стою, завороженная, и не замечаю, как сзади подходит Кайден, этот ходячий устав Альянса. «Коммандер? — спрашивает он с выражением вежливого недоумения на лице. — Что вы смотрите? Это… искусство?» Его тон, полный неподдельного замешательства, вырывает меня из транса. Я понимаю, как это выглядит со стороны. Спасительница галактики в разгар войны смотрит идиотский боевик про говорящую медузу. Мне хочется сказать ему, что он ничего не понимает в высоком искусстве, но вместо этого я просто выключаю терминал и делаю вид, что изучала тактические схемы. Но он знает. И я знаю, что он знает. Мой авторитет как лидера, вероятно, упал на несколько пунктов. (Еще одна вспышка. Главная палуба «Нормандии». Я и СУЗИ.) Я разговариваю с СУЗИ, точнее, с ее новой, антропоморфной платформой. И я… пялюсь. Бесстыдно, откровенно пялюсь. Ее тело — шедевр инженерной мысли. Изящные изгибы, идеальные пропорции, сочленения, которые… завораживают. Я пытаюсь делать вид, что слушаю ее доклад о состоянии корабля, но мой взгляд постоянно соскальзывает ниже ее лица. И тут в моем наушнике раздается ехидный, скрипучий голос Джокера по внутренней связи, предназначенной только для нас двоих. «Наслаждаетесь видом, Коммандер? Не переживайте, я скажу ей, что вы просто цените тонкую инженерную работу. Очень. Тонкую». Меня бросает в краску. Я резко поднимаю взгляд и встречаюсь с ничего не понимающими светящимися глазами СУЗИ. Я что-то невнятно бормочу и поспешно ретируюсь, слыша в динамике затихающий, ехидный смех Джокера. (И последняя, самая свежая, самая жгучая вспышка позора. Моя каюта. Я и Саманта Трейнор.) Она снова обыграла меня в шахматы. Легко, изящно, попутно анализируя состояние всего флота Альянса. Ее ум острый, как бритва, ее британский акцент — чистое обаяние. Мы стоим, обсуждая ее победу, и тут она, моя личная консультантка, как бы невзначай бросает, глядя куда-то вглубь моей каюты: «Знаете, коммандер, у вас такой замечательный душ… Должно быть, приятно расслабиться в нем после боя». Тишина. Я смотрю на нее. Она — на меня. Ее взгляд совершенно невинный. Но я-то знаю. Я знаю этот прием. Сначала Келли Чамберс со своей заботой о моих рыбках и недвусмысленными предложениями «поужинать». Теперь Трейнор со своим фетишем на мой душ и шахматы. Что это такое? У меня на лбу написано «Ищу специалиста по гигиене и настольным играм с расширенным функционалом»? Почему все мои личные ассистентки пытаются затащить меня в постель? Это входит в стандартный соцпакет Альянса? Картинка возвращается в настоящее. Скрежет арматуры. Крики внизу. И взгляд Лиары. Так что да. Вы спрашивали, как я докатилась до такой жизни? Легко. Моя жизнь — это не героическая эпопея. Это сборник анекдотов. Фарс. И если я сейчас сорвусь и разобьюсь, я хотя бы избавлюсь от необходимости объяснять Трейнор, почему я предпочитаю играть в шахматы без сексуального подтекста. И эта мысль, к моему ужасу, кажется мне не такой уж и плохой.

***

Так как же, спрашиваете вы, я докатилась до такой жизни? Как Коммандер Шепард, имя которой одни произносят с придыханием, а другие — как проклятие, оказалась в положении ободранной кошки, висящей на карнизе горящего здания? Ответ прост. Я хорошо делаю свою работу. Слишком хорошо. Настолько, что галактика, этот огромный, неблагодарный механизм, решила, что я — ее универсальный инструмент. Сломался ретранслятор? Позовите Шепард. Проснулись древние роботы-убийцы? Шепард разберется. Нужно помирить две расы, которые последние триста лет использовали друг друга в качестве мишеней для стрельбы? Ну, вы поняли. По официальным документам Альянса Систем, я — легенда. Первый Спектр-человек. Герой Цитадели. Женщина, погибшая в бою и воскрешенная из пепла сомнительной про-человеческой организацией, чтобы снова спасать всех подряд. Мое имя должно внушать трепет врагам и безоговорочную надежду союзникам. Я — символ. Икона. Ходячий плакат с надписью: «Даже если вы мертвы, это еще не повод не явиться на службу». Это все глянцевая обложка. Красивая сказка, которую рассказывают детям на ночь и новобранцам в учебке. А теперь давайте я расскажу вам, что написано на обороте, мелким, убористым шрифтом. В суровой реальности я — самый дорогой в галактике курьер и нянька по вызову с дипломом психотерапевта, выданным полем боя. Моя основная работа — это не эпические сражения со Жнецами. Это логистика кошмара. Я летаю по всей галактике, уламывая старых знакомых и новых врагов не резать друг друга хотя бы до тех пор, пока гигантские космические кальмары не перестанут превращать наши планеты в фарш. Я выслушиваю жалобы кроганов на генофаг, потом лечу к саларианцам, которые жалуются на кроганов. Я убеждаю турианцев, что им нужно помочь, а потом убеждаю Альянс, что турианцам можно доверять. Я стала чем-то вроде межгалактического семейного консультанта, только вместо неверных мужей и сварливых жен у меня целые цивилизации с ядерным оружием и вековыми обидами. Моя «Нормандия» — это не грозный флагман стелс-фрегатов. Это летающий Ноев ковчег для эмоциональных калек, военных преступников и гениев с суицидальными наклонностями. Каждый член моего экипажа — это отдельная, требующая внимания проблема. У одного — смертельная болезнь. У другого — проблемы с отцом и жажда мести. У третьего — разбитое сердце и тяга к калибровке. Я — их лидер, их мать, их исповедник и, временами, их боксерская груша. Я решаю их проблемы, выслушиваю их страхи, а потом иду в симулятор и часами стреляю по виртуальным мишеням, просто чтобы выпустить пар и не начать стрелять по реальным. Иногда, в те редкие минуты тишины между миссиями, когда я сижу в своей каюте и смотрю на звезды, я позволяю себе мечтать. Не о победе. Не о славе. Мои мечты стали до смешного приземленными. Я мечтаю об отпуске. О настоящем. На планете, где нет врагов, где самое страшное, что может случиться — это плохая погода. Я мечтаю о маленьком домике у моря с белым забором. О бутылке лучшего серрайс-айса, такой холодной, чтоб от нее немели зубы. Я мечтаю о возможности надраться до беспамятства, проспать двое суток и чтобы никто, черт возьми, никто не ломился ко мне в дверь с сообщением, что очередной Жнец съел очередную колонию. И еще… Я мечтаю о детях. О маленьких, синекожих, биоактивных детях с ее глазами. Мечтаю смотреть, как они неуклюже пытаются левитировать свои игрушки. Это самая опасная, самая запретная мечта. Потому что она дает надежду. А надежда для солдата — это роскошь. Это слабость, которая может убить быстрее любой пули. Именно поэтому я стала такой. Резкой, циничной. Мой сарказм — это моя броня. Мой ренегатский характер — это мой щит. Потому что в этой вселенной, если ты позволишь себе быть мягким, тебя сожрут. И сожрут не Жнецы. Тебя сожрут свои же. Те, кто постоянно чего-то от тебя хочет. Они все хотят кусочек меня. Не физически, нет. Эмоционально. И это гораздо хуже. Гаррус… мой бро, моя правая рука, единственный, кто понимает, что такое шрамы — и на лице, и на душе. Мы прошли огонь, воду и самоубийственную миссию. Он — единственный, с кем я могу просто молча сидеть и чистить оружие, и это не будет неловко. Но в последнее время, с начала этой войны, он смотрит на меня как-то иначе. Во взгляде его оптических имплантов проскальзывает что-то… большее. Какая-то тихая тоска. И это пугает меня до чертиков. Честно говоря, у меня уже есть план. Если мы выживем, я запру его в инженерном отсеке вместе с Тали. Заварю дверь и не выпущу, пока они не перестанут неловко переминаться с ноги на ногу и не начнут, наконец, «калибровать» что-нибудь вместе. Они идеальная пара: оба гении техники, оба скрывают лицо за маской, оба до смерти боятся сделать первый шаг. Им просто нужен… решительный толчок. Желательно, моим сапогом. Тейн. Мой прекрасный, трагический убийца. Он был как сон. Поэтичный, нежный, обреченный. Наши платонические отношения были короткими, как вспышка, и оставили после себя глубокий, болезненный шрам с красивым именем. Он — призрак, который до сих пор иногда приходит ко мне во снах. Он научил меня, что даже у такого солдата, как я, еще есть сердце. А потом умер, научив меня, как больно его терять. Он — не вариант. Он — память. А остальные… Кайден, этот ходячий устав Альянса, смотрит на меня с щенячьей преданностью и надеждой, от которой у меня зубы сводит. Он — напоминание о прошлом, о той наивной лейтенант Шепард, которой я когда-то была. Я долго пыталась понять природу его влечения, и, кажется, пришла к выводу. У него фетиш. Фетиш на стальную волю, грубый сарказм и умение вышибать двери биотическим зарядом. Его тянет не ко мне, как к женщине. Его тянет к моему образу, к моей силе, к моей, скажем прямо, маскулинности. Честно говоря, я почти уверена, что ему станет гораздо лучше, если он просто перестанет вздыхать по мне и проведет один вечер в баре типа «Голубая устрица» на Цитадели. Возможно, он найдет там майора Альянса покрепче, чем я, и наконец-то будет счастлив. Ему просто нужно это осознать. Джейкоб… просто недоразумение, которое, слава богам, само собой рассосалось. Трейнор и Келли — мои личные консультанты, чьи профессиональные обязанности, видимо, включают в себя попытки оценить звукоизоляцию в моей душевой. Их робкие (и не очень) намеки — это еще один слой неловкости, с которым у меня просто не было сил разбираться. Но все они — просто шум. Помехи на радаре. Белый шум из невысказанных чувств, неловких моментов и призраков прошлого. Они раздражают. Они утомляют. Они отвлекают. Потому что есть только один сигнал, который пробивается через все это. Один. Чистый, громкий, пронзительный и до ужаса опасный. Лиара. Она — моя главная заноза. Мой главный провал и моя единственная надежда. Все мои отношения с другими — это всего лишь тени, отбрасываемые ее ослепительным светом. У меня не было никого, кроме нее. Никогда по-настоящему. Все остальное было… попыткой забыть, отвлечься, убедить себя, что я могу жить без нее. У меня не получилось. Наши с ней отношения — это руины. Прекрасные, величественные, но руины. Они построены на фундаменте моей смерти. Она потратила два года своей жизни и целое состояние, чтобы собрать меня по кусочкам. Она отдала мое тело в руки «Цербера» — наших врагов! — потому что это был единственный шанс. Я ношу это знание, как религию. Это долг, который я никогда не смогу выплатить. Это жертва, которую я никогда не смогу в полной мере осознать. И она изменилась. Та наивная, немного неуклюжая ученая-археолог, которую я вытащила из протеанской ловушки, умерла вместе со мной на борту «Нормандии». Вместо нее родилась другая Лиара. Серый Посредник. Жесткая, расчетливая, иногда безжалостная правительница теневой галактики. Она — одна из самых могущественных фигур во вселенной. И иногда, когда я смотрю на нее, я вижу в ее глазах ту же холодную сталь, что и у Призрака. И мне становится страшно. Я влюбилась в девушку, а теперь должна строить отношения с королевой шпионов. Мы так и не выяснили, кто мы друг для друга. Между нами — два года ее одержимости местью и моей смерти. Между нами — ее превращение и мое воскрешение. Между нами — вся эта проклятая война, которая не дает нам даже часа, чтобы просто поговорить. Мы — две кометы, летящие по пересекающимся орбитам, и все, что у нас есть — это украденные поцелуи в каюте, напряженные разговоры по видеосвязи и невысказанные слова, которые висят в воздухе, как заряды статического электричества. Все остальные хотят от меня силы, лидерства, спасения. Она — единственная, кто видел меня слабой, мертвой, разобранной на части. И она все равно осталась. И вот поэтому. Именно поэтому, вися здесь, над пропастью, я смотрю на ее испуганное, полное ярости лицо и понимаю одну простую, ужасающую вещь. Падение меня не пугает. Меня пугает мысль о том, что она снова увидит, как я умираю. И в этот раз, я знаю, она этого не переживет. И я — тоже.

***

Система связи «Нормандии», чудо стелс-технологий, теперь ощущалась не как тактическое преимущество, а как прямой канал связи с коммутатором сумасшедшего дома. Каждый голос, пробивавшийся через микроскопический динамик в моем шлеме, был уникальным сортом паники, добавляя еще один слой отвлекающих факторов к моим и без того перегруженным чувствам. Вися там, подвешенная между холодной смертью и еще более холодным страхом, мой мозг начал присваивать им всем ярлыки, словно обезумевший библиотекарь, пытающийся каталогизировать вестников апокалипсиса. «Коммандер! Доложите статус! Сопротивляйтесь гравитации! Помните о протоколах безопасности в условиях частичного разрушения конструкций!» Это был Кайден. Конечно, это был Кайден. Старый, добрый, до зубовного скрежета правильный майор Аленко. Его голос был именно таким, каким я его и представляла — напряженным, но до тошноты уставным. Даже когда я болталась над зияющей бездной, он, вероятно, сверялся с каким-то малоизвестным предписанием Альянса, скорее всего, с подпунктом «В» параграфа 12 под названием «Надлежащее поведение при свисании с нестабильной арматуры». В его сознании я не просто падала; я нарушала протокол. Да благословят боги его любовь к правилам. Я представила, как он будет составлять подробный послебоевой рапорт: «Коммандер Шепард продемонстрировала непрофессиональное пренебрежение к гравитационным силам, но сумела не упасть насмерть, чем заслужила удовлетворительную оценку». «Кила! Шепард! Мои сенсоры улавливают твои жизненные показатели… они… нестабильны! О, Создатель! Я перенаправляю обходной контур на поле целостности твоего костюма! Просто держись! Я… я что-нибудь придумаю!» А это была Тали'Зора вас Нормандия. Моя младшая сестра. Мой гений инженерии. Ее голос, пропущенный через модулятор скафандра, был бешеной симфонией из техно-болтовни и едва сдерживаемой паники. Я почти видела ее на мостике «Нормандии», пальцы летают над консолью, ее скрытое маской лицо — воплощение чистого, незамутненного ужаса. В отличие от Кайдена, Тали было плевать на протоколы. Ей было не плевать на меня. И сейчас ее забота ощущалась как тысяча крошечных иголок, впивающихся в мои и без того истерзанные нервы. Она, вероятно, пыталась перенаправить главное ядро питания корабля в мои перчатки, просто чтобы они не соскользнули. Это была милая мысль. Смертельно глупая, но милая мысль. «Шепард! Я на позиции! Вижу пару каннибалов, лезут к тебе по стене! Делаю выстрел! Не двигайся!» Гаррус. Слава духам, Гаррус. Никакой паники. Никакой техно-болтовни. Никаких предписаний. Просто холодный, жесткий тактический анализ. «Не двигайся». Как будто у меня был выбор. Его голос был единственным, который не вызывал желания разжать пальцы, просто чтобы их всех заткнуть. Он был спокойным, надежным якорем в этом кружащемся водовороте хаоса. Я представила, как его мандибулы подергиваются от сосредоточенности, его единственный здоровый глаз сужен за прицелом винтовки «Вдова», а в его мозгу разворачивается целая вселенная смертоносных вычислений. Он не пытался спасти мне жизнь. Он просто делал свою работу. А его работа, как всегда, заключалась в том, чтобы прикрывать мою задницу. И над всеми ними… была Лиара. Она не была в системе связи. Она была здесь. Прямо надо мной. Звук ее сдавленного дыхания был страшнее рева Жнеца. Синее свечение ее биотического поля пульсировало в отчаянном, бешеном ритме, озаряя ее лицо ореолом божественного, мучительного света. Я посмотрела наверх, на нее, по-настоящему посмотрела, сквозь пыль, кровь и ту необузданную мощь, которой она владела. Я увидела ту девушку, которую впервые встретила на Теруме, того археолога с широко раскрытыми глазами, которая смотрела на меня со смесью страха и восхищения. Эта девушка все еще была где-то там, внутри, погребенная под слоями горя, ответственности и двух лет оплакивания моего тела вперемешку со слабой надеждой на воскрешение моего призрака. Я увидела женщину, которая отдала мое сломанное тело моим злейшим врагам, не из злобы, а из надежды настолько яростной, настолько ослепляющей, что она граничила с безумием. Этот выбор стоил ей всего, и этот долг я никогда не смогу по-настоящему вернуть. И я увидела Серого Посредника. Женщину, которая могла свергать правительства одной лишь загрузкой данных, которая могла отдавать приказы об убийствах тихим шепотом. Я видела сталь в ее взгляде, жесткие линии вокруг ее рта, которых раньше не было. Она не просто удерживала кусок потолка. Она удерживала на своих плечах вес всей галактики. Она удерживала вес меня. В тот момент она не была ни археологом, ни Серым Посредником. Она была просто Лиарой. И она была в ужасе. И ее ужас был зеркалом моего собственного. Не страха падения, но страха потерпеть неудачу. Страха оставить ее. Снова. На этот раз навсегда. Эта единственная, невыносимая мысль была тяжелее притяжения гравитации. Она была тяжелее моей брони, тяжелее Жнеца, висящего в небе. Это был вес той жизни, которая могла бы у меня быть, того будущего, в которое я не позволяла себе верить. Это был вес тех маленьких синекожих детей, о которых я иногда мечтала. Это был ее вес. И он был слишком тяжел, чтобы его вынести. <...СКРЕЖЕТ АРМАТУРЫ СТАНОВИТСЯ ГРОМЧЕ, ПЕРЕХОДЯ В ПРОТЯЖНЫЙ, АГОНИЗИРУЮЩИЙ СТОН УСТАЛОГО МЕТАЛЛА. МЕЛКИЕ КАМНИ СЫПЯТСЯ ВНИЗ НЕПРЕРЫВНЫМ ПОТОКОМ...> Время, до этого застывшее, словно сорвалось с цепи. Мир снова обрушился на меня лавиной звуков, боли и страха. Арматура под моими пальцами дернулась, просев еще на несколько сантиметров, и этот рывок отозвался острой, пронзающей болью от кончиков пальцев до самого позвоночника. Мой инстинкт выживания, закаленный в сотне боев, вопил об одном — держаться. Но мой другой инстинкт, инстинкт ренегата, моя извращенная защитная реакция на любую искреннюю эмоцию, требовал другого — язвить. Даже на краю гибели. Особенно на краю гибели. — Шепард! — крик Лиары вырвал меня из ступора. В ее голосе, обычно таком спокойном и мелодичном, сейчас звенела сталь и плескалась паника. Биотическое поле, сдерживающее обломки, замерцало, грозя погаснуть. — Я сейчас… я сейчас что-нибудь придумаю! Только не отпускай! «Придумает она», — пронеслось в моей голове. — «Сейчас начнет читать лекцию по сопромату протеанских конструкций, пока я тут превращаюсь в лепешку». Рука онемела окончательно. Я больше не чувствовала пальцев, только тупую, ноющую боль в плече. Я видела страх в ее глазах. Не просто страх за меня. Страх бессилия. И это было хуже всего. Я не могла этого вынести. Я должна была это разрушить. Сарказмом. Моим верным, единственным щитом от искренности. — Не торопись, Т’Сони, — выдохнула я, слова давались с трудом, легкие горели от напряжения. Я попыталась ухватиться поудобнее, но пальцы просто соскользнули по гладкому металлу. — У меня тут отличный вид. Знаешь, я тут подумала... кажется, я поняла главный тактический просчет Жнецов. Лиара уставилась на меня так, будто я только что начала декламировать стихи на языке ворка. Ее лицо, искаженное от напряжения, выражало абсолютное, чистое недоумение. Где-то наверху Гаррус продолжал методично отстреливать врагов, Кайден — зачитывать устав по рации. Но здесь, в нашей маленькой вселенной из пыли, страха и биотического света, был только этот диалог на грани абсурда. — Какой… какой еще просчет?! — выдавила она, ее биотическое поле снова полыхнуло ярче. — У них нет искусства, — заявила я с уверенностью эксперта, делающего великое открытие. — Нет культуры. Я не видела ни одного фильма с Бласто на их дредноутах. Я не слышала ни одной приличной песни, кроме этого их гудения, от которого зубы крошатся. Понимаешь? Цивилизация без чувства юмора. Она обречена на провал. Исторический факт. На долю секунды в ее глазах ужас сменился полным, тотальным замешательством. Она действительно пыталась это осмыслить. Она, ученый, пыталась найти логику в моем предсмертном бреде. И эта крошечная пауза, этот миг ее отвлечения от ужаса, был моей маленькой победой. — Шепард, это не смешно! — в ее голосе звенело отчаяние, смешанное с гневом. Она поняла, что я делаю. Поняла, что я издеваюсь над самой ситуацией, над ее страхом, над своим собственным. — Не смешно было на Омеге, когда ты пообещала меня «принудительно атомизировать» за поцелуй с Арией, — парировала я, чувствуя, как последние силы уходят из моих пальцев. — Вот то было не смешно. Ну, может, самую малость. А это? — я кивнула подбородком вниз, в ревущую пропасть. — Это просто очередной день. Очередная запись в моем послужном списке «Как я чуть не умерла на этой неделе». Я уже коллекционирую такие моменты. Я ухмыльнулась ей. Усталой, кривой, но ухмылкой. Я хотела, чтобы последнее, что она увидит, если я сорвусь, была моя усмешка, а не гримаса ужаса. Хотела, чтобы она злилась на меня, а не жалела. Но Лиара больше не слушала. В ее глазах что-то изменилось. Замешательство и гнев уступили место ледяной, почти жнецовской решимости. Она перестала просто сдерживать обломки. Она начала действовать. — Гаррус! — крикнула она, не отрывая от меня взгляда. Ее голос по общей связи прозвучал, как удар хлыста. — Мне нужно пять секунд! Прикрой нас огнем на подавление по всему сектору! Кайден, Тали, готовьтесь к эвакуации, как только я ее вытащу! — Уже делаю! — тут же отозвался Гаррус, и сверху донесся грохот очереди из штурмовой винтовки. — Поняли! — в унисон ответили Кайден и Тали. Я смотрела, как она, продолжая одной рукой и силой воли удерживать над нами тонны бетона, свободной рукой начала плести из биотической энергии нечто новое. Синие нити света сгущались, переплетались, формируя плотный, светящийся жгут. Биотический канат. «Умница, Т’Сони. Все-таки не зря читала свои протеанские книжки», — подумала я. Она опустила этот светящийся канат ко мне. Он остановился в полуметре от моей свободной правой руки. — Хватайся! — приказала она. Я посмотрела на свою правую руку, на разбитый омни-инструмент. Попробовала пошевелить пальцами. Они слушались, но медленно, неохотно. Усталость была свинцовой. Я понимала, что у меня есть только одна попытка. Если я промахнусь, я сорвусь. Если я схвачусь слишком слабо, я сорвусь. Я подняла глаза на Лиару. Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни мольбы, ни паники. Только приказ. Тот самый взгляд Серого Посредника, которым она, вероятно, заставляла дрожать целые правительства. И этот взгляд говорил мне одно: «Не смей умирать, Шепард. Я тебе не позволю». Я собрала все, что у меня осталось. Последние капли адреналина, упрямство, злость на весь этот проклятый мир. Я разжала левую руку. На долю секунды я оказалась в свободном падении. Время растянулось, как расплавленная резина. Я видела ее лицо, ее расширившиеся от ужаса глаза. Я видела небо, расколотое силуэтом Жнеца. Я слышала рев битвы, который вдруг стал оглушительно тихим. И я схватилась. Мои пальцы сомкнулись на упругом, теплом, вибрирующем биотическом канате. Он держал. Лиара взревела — не голосом, а чистой биотической силой. Меня рвануло вверх с такой скоростью, что мир смазался в синюю полосу. Я услышала оглушительный грохот — это кусок потолка, который она больше не держала, рухнул вниз, в пропасть, из которой я только что выбралась. Меня выбросило на трясущийся, покрытый трещинами пол рядом с ней. Мы обе рухнули, тяжело дыша, кашляя от пыли, в нескольких сантиметрах друг от друга. Вокруг продолжалась битва, но на мгновение ее для нас не существовало. Я видела только Лиару. Ее лицо было покрыто потом и кровью, синее биотическое свечение вокруг нее медленно угасало, глаза были закрыты от изнеможения. Мы были живы. Обе. Мы лежали так, слишком близко, на руинах ее родной планеты. И в этой украденной секунде тишины я чувствовала не только облегчение. Я чувствовала ужас. Ужас от того, насколько близко я была к тому, чтобы снова ее потерять. Или, что еще хуже, заставить ее снова потерять меня. И этот ужас был куда страшнее любой пропасти.

***

Я сидела, отряхивая с брони бетонную крошку, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Несильно, но заметно. Я — солдат, ветеран десятков кампаний, пережившая собственную смерть, и мои руки дрожали, как у новобранца после первого боя. Не от усталости. Не от страха падения. От облегчения. Такого оглушительного, всепоглощающего облегчения, что от него было трудно дышать. Лиара рядом пошевелилась, села, опираясь на руки. Она не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к пропасти, из которой она меня вытащила. Ее дыхание все еще было рваным. Битва продолжала греметь вокруг нас, но ее звуки отошли на второй план, стали фоновым шумом, саундтреком к этому тихому, украденному моменту на руинах мира. Вы спрашивали, как я докатилась до такой жизни? Я всегда бежала. Это все, что я умела. Бежала от своего прошлого на Земле, от банд, от беспризорного детства. Бежала в ряды Альянса, прячась за уставом и дисциплиной. Бежала от Коллекционеров, от гетов, от Жнецов. Бежала от ответственности, которую на меня взвалили. Бежала от звания «героя», которое казалось мне чужим, плохо сидящим костюмом. Я бежала от Цербера, от Призрака, от их попыток сделать из меня марионетку. Я бежала от смерти и, как ни иронично, воскреснув, побежала еще быстрее. Я убеждала себя, что бегу от любых намеков на нормальную жизнь, потому что у солдата нет и не может быть будущего. Это удобная ложь. Она позволяет тебе не привязываться. Не строить планов. Не мечтать. Она позволяет тебе быть ренегатом, потому что какая разница, как ты поступаешь, если завтра тебя все равно не будет? Но висеть там, на краю, и видеть ее лицо... Видеть этот ужас, эту ярость, эту отчаянную решимость в ее глазах, я вдруг с кристальной ясностью поняла. Я все это время врала сама себе. Я бежала не от смерти. Я бежала от жизни. От той самой жизни, которую я, может быть, могла бы иметь. От тихого дома у моря с белым забором. От дурацких, постоянно дохнущих рыбок в аквариуме. От хомяка, осуждающе смотрящего из своей клетки. От споров о том, чей сегодня черед готовить ужин. Я бежала от ее улыбки. От ее тепла. От ее веры в меня, которая пугала меня больше, чем вся армада Жнецов вместе взятая. Я бежала от нее. И вот, на краю гибели, я осознала, что бежать больше некуда. И не хочется. Пора возвращаться в бой. Хаос никуда не делся, и галактика сама себя не спасет. Я тяжело поднялась на ноги, протягивая руку Лиаре. Она взялась за нее, ее пальцы были холодными, но хватка — крепкой. Я рывком поставила ее на ноги. Мы стояли, все еще слишком близко, и я заставила себя посмотреть ей в глаза. — Когда это все закончится, Т'Сони, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Я не отводила взгляда. Она смотрела на меня с недоумением, все еще не до конца отойдя от шока. — Когда это все закончится, — повторила я, словно давая клятву, — мы заведем нового хомяка. Огромного, размером с ворка. И ты, — я ткнула пальцем ей в грудь, — будешь отвечать за рыбок. Поняла? Ее глаза расширились от удивления. Это не было признанием в любви в традиционном понимании. Это не было предложением. Но для меня, для солдата-ренегата, чьим языком был сарказм, а валютой — действия, это было равносильно клятве на крови. Это было обещание. Обещание, что «когда все закончится» действительно наступит. Что у нас будет это «потом». И в ее удивленном взгляде я увидела, как мелькнула искорка понимания, а затем — волна такой теплой, тихой радости, что, казалось, она могла бы в одиночку растопить ледники Новерии. Она медленно кивнула, не в силах произнести ни слова. Я отпустила ее руку и подобрала с пола свою верную штурмовую винтовку. Пора было заработать нам это «потом». Я сделала шаг, но ее голос остановил меня. — Шепард… Я обернулась. Она смотрела на меня, и на ее губах играла легкая, почти неуловимая улыбка. — Обещаю, — тихо сказала она. А потом, почти шепотом, добавила. — Что рожу тебе маленьких синих детишек. Я замерла, пораженная в самое сердце. Ее прямота, ее дерзость, ее абсолютная, непоколебимая уверенность в нашем будущем, высказанная посреди этого ада, — это было как биотический заряд прямо в грудь. Я почувствовала, как по лицу расползается идиотская, неуместная, но абсолютно счастливая ухмылка. — Идет, — бросила я через плечо, направляясь в сторону ближайшей перестрелки. — Но менять пеленки будешь ты, Посредник. Учти. И впервые за очень, очень долгое время я бежала не от чего-то. Я бежала к чему-то.