Through The Eyes Of An Outsider

Воздух на цокольном этаже был тяжелым, пахшим пылью, потом и старыми страхами. Элисон Рейнольдс, откинувшись на спинку пластикового стула, наблюдала, как два призрака кружат друг вокруг друга. Ее каблук нервно отбивал дробь по ножке стула. Она была свидетелем их «спаррингов» не раз, но каждый раз ее охватывало одно и то же чувство — стыд и отвращение. Рене Уокер, ее подруга, ангел со спутанными пастельными прядями, стояла в стойке, которая не имела ничего общего с учебниками по самозащите. Это была стойка хищника, прижатого к стене. На ее лице застыло незнакомое Элисон выражение — не теплое спокойствие, а холодная, безжалостная концентрация. Ее глаза, обычно мягкие и понимающие, сейчас были пусты, как лезвие ножа. Напротив нее Эндрю Миньярд был воплощением безразличной разрухи. Он не кружил — он был бурильщиком, его движения резкие, экономичные, нацеленные на сокрушение. Казалось, содрогающийся свет ламп дрожал в его присутствии. Непредсказуемый. Больной. Огромная машина, на пути которой не стоило вставать. Первая атака Эндрю была молниеносной — прямой удар в голову, предназначенный для нокаута, а не для получения очков. Рене не блокировала его. Ее голова ушла с линии атаки на сантиметр, и она тут же, с громким выдохом, нанесла ответный — ребром ладони по ребрам. Звук был глухим, плотным. — Чертовски больно, — пробормотал Эндрю, но его губы растянулись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Так и задумано, — голос Рене был низким, хриплым. Это был не ее голос. И тогда все изменилось. Эндрю ринулся в следующую атаку, серию жестких ударов, которые Рене парировала предплечьями. Звук ударов по плоти отдавался в помещении ужасающе гулким эхом. И вот, она оказалась в захвате. Эндрю, используя свой вес и низкий центр тяжести, прижал ее к полу, его руки сковывали ее шею. И тут Элисон увидела то, от чего у нее застыла кровь. Рене извивалась. Это не была борьба спортсмена, пытающегося вырваться. Это были движения змеи, дикого зверя, попавшего в капкан. Она выгибала спину, ее бедра и плечи работали в противоестественном, пугающем ритме. И из ее горла вырвался звук. Низкий, глубокий рык, полный ярости и отчаяния, звук, который не мог принадлежать человеку, тем более — набожной Рене Уокер. Элисон не видела больше своей подруги, ангела, читавшего молитвы перед сном и заботливо разносившего домашнюю выпечку. Она видела животное, движущееся по инстинктам, выточенным годами уличной борьбы за выживание в банде, где ее изнасиловали и унижали. Эти удары, эти уклоны — это не было спортом. Это была ее броня, ее месть, ее язык, на котором она говорила с миром до того, как нашла Бога и экси. Рене резко дернула головой, освобождая шею, и в следующее мгновение, используя инерцию Эндрю, совершила невероятный бросок. Он не был красивым или техничным. Он был грубым, эффективным и смертельно опасным. Эндрю с грохотом приземлился на спину, и прежде чем он смог среагировать, Рене была уже на нем, ее колено впилось ему в грудь, а рука с сомкнутыми пальцами была занесена для удара в горло. Ее грудь вздымалась, волосы прилипли к вспотевшему лбу, в глазах плясали демоны прошлого. Элисон смотрела на свою подругу. На ангела, который читал молитвы перед сном. На верующую, которая носила с собой маленький серебряный крестик. И не видела в ней ни того, ни другого. Она видела животное. Существо, движимое чистыми инстинктами, которое жаждало только одного — одолеть машину напротив. Победить Эндрю. Непредсказуемого, психически нестабильного, опасного Эндрю, на пути которого никто в здравом уме не встал бы. Повисла тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, хриплым дыханием. Элисон замерла, ожидая, что вот сейчас случится непоправимое, но вместо удара Рене замерла. Ее взгляд, остекленевший и дикий, медленно прояснялся. Она смотрела на лицо Эндрю под собой, на его пустые глаза, в которых, однако, читалось нечто — не поражение, а признание. Равенство. Она медленно убрала руку и откатилась от него, сев на корточки, опустив голову на колени. Ее плечи вздрагивали. Она снова дышала как человек. Эндрю поднялся, отряхнулся. На его лице не было ни злобы, ни досады. — Собирайся, — произнес он своим монотонным голосом все еще пытаясь отдышаться. — Поедим в какой нибудь забегаловке. Рене кивнула, не поднимая головы. Элисон же не могла отвести взгляд. Она смотрела на свою подругу и видела не ангела и не монстра. Она видела Рене Уокер — девушку с крыльями из татуировок, которые больше походили на драконьи, чем на ангельские. Девушку, чья вера и доброта были не отрицанием ее тьмы, а ее единственным спасением от нее. И Элисон, наконец, с холодом в душе поняла, почему они с Эндрю — единственные, кто может быть рядом. Они были двумя сторонами одной монеты, двумя выжившими, которые нашли друг в друге единственную правду, которую понимали: иногда, чтобы выжить, нужно выпустить на волю того зверя, что живет внутри. И только они знали, как снова запереть его в клетку. Теперь тут пахло не пылью, а кровью, потом и резким антисептиком. Гул флуоресцентных ламп отзывался в висках, словно второй ударный импульс. Элисон сидела скрестив ноги. Ее алые ногти отстукивали нервный ритм по пластиковому сиденью. Она сама настояла на том, чтобы прийти, быть «поддержкой». Теперь ее взгляд метался по комнате, цепляясь за грязный кафель, ржавые шкафчики, за все, кроме двух фигур, которые были центром этого шторма. Она поджимала губы, чувствуя странный коктейль из отвращения, страха и..вины. Вины за то, что видела ту Рене, которую та так тщательно прятала. Рене сидела на матах, прислонившись спиной к стене. Ее дыхание выравнивалось, но тело еще жило адреналином. Мелкая дрожь пробегала по ее рукам, когда она вытирала лицо и шею мокрым полотенцем, смывая с себя следы борьбы. Она двигалась методично, почти отрешенно. Когда она потянулась за аптечкой, ее движение резко оборвалось, и она тихо, по-звериному, шипя, втянула воздух — дала о себе знать растянутая связка в плече. — Дай сюда, — голос Элисон прозвучал резче, чем она хотела. Она встала, подошла и взяла из ее рук бинт и антисептик. Ее пальцы, умелые и точные в макияже и укладке, теперь неуверенно возились в медицинских принадлежностях. Она обрабатывала ссадину на ребре Рене, и та вздрагивала, но молчала. Между ними висело тяжелое, невысказанное напряжение. Элисон видела не ангела, а избитое, сильное тело, карту шрамов и свежих ран. Она видела товарища по команде, которого не понимала. — Он мог тебя серьезно покалечить..— наконец, сорвалось у Элисон, пока она завязывала узел на бинте. Рене подняла на нее взгляд. Ее глаза снова были ясными, но в их глубине все еще плескалась та темная вода. — И я его, — просто ответила она. В этом не было гордости. Это был факт. С другой стороны комнаты, у раковины, стоял Эндрю. Он снял майку, и на его торсе уже проступали синюшные пятна будущих гематом. Он не шипел и не хромал — его движения были точными, лишенными суеты. Он взял из аптечки тот же самый антисептик и холодно, без тени эмоций на лице, обработал глубокую царапину на ключице, оставленную ногтем Рене. Он сделал это сам, одним движением, будто застегивая молнию на куртке. Никакой помощи. Никакого участия. Элисон украдкой наблюдала за ним, и ее охватило странное чувство. Они были двумя полюсами — Рене, которая позволяла себя перевязать, и Эндрю, который был самодостаточным островом боли. Но их связывало нечто гораздо более важное, чем просто спарринг. Их объединяло это молчаливое принятие последствий. Ритуал обработки ран был для них таким же естественным, как дыхание. Рене, опираясь на стену, медленно поднялась на ноги и слегка захромала к выходу, давая ноге отдых. Эндрю, закончив, швырнул окровавленные ватные диски в урну. Пыль, поднятая с матов, медленно кружилась в лучах заходящего солнца, пробивавшихся через грязные окна. Три фигуры двигались в этом застывшем пространстве, каждая — остров, окруженный морем молчаливого понимания и невысказанных вопросов. Рене собирала свою спортивную сумку с той же методичностью, с какой дралась. Ее движения были экономичными и точными, без единого лишнего жеста. Она свернула бинты, убрала бутылку с водой, накинула на плечи просторный худи, скрывая сильные, покрытые каплями пота плечи. Ее дыхание уже выровнялось, но в глазах, обычно таких спокойных, все еще тлели угольки недавнего боя. Она поймала взгляд Эндрю. В отличие от нее, он не стал собирать сумку. Его лицо было маской апатии, но в уголках губ таилась тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение, если бы кто-то осмелился дать ему определение. Он повернулся и безразличным взглядом скользнул по Элисон, потом по Рене. — Готовь деньги на бургеры, — произнес он своим монотонным бессовестным голосом, обращаясь к Рене. Элисон смотрела на нее. Та стояла, все еще опираясь на косяк, и смотрела в пустоту. На ее лице не было ни победы, ни раскаяния. Было только усталое спокойствие человека, который сделал то, что должен был сделать. Он щелкнул зажигалкой, поднося сигарету к губам, еще не выйдя на улицу, будто дым был ему нужен прямо сейчас, чтобы отгородиться от остаточных эмоций в воздухе. Элисон наблюдала за ними, уже прислонившись к дверному косяку. Ее собственная сумка, дорогая и чистая, висела на ее плече, выглядывая чужеродным пятном в этой обстановке. Она скрестила руки на груди, пытаясь сохранить маску безразличия, но ее взгляд выдавал смятение. Она видела, как Рене, ее тихая гавань, без слов общалась с этой разрушительной силой по имени Эндрю. И этот молчаливый диалог был настолько интимным, что Элисон чувствовала себя зрителем на чужом спектакле, язык которого она не понимала. — Пойдем— тихо сказала Рене, не глядя на подругу. — Я смертельно голодна. И Элисон, все так же ничего не понимая, но больше не протестуя, просто кивнула и пошла за ней, оставив позади пустую комнату, пахнущую болью и их странной, искалеченной версией дружбы.  Они вышли на улицу. Вечерний воздух был прохладным и влажным после духоты зала. Туман, густой и влажный, впитывал в себя свет немногих работавших фонарей, превращая их в тусклые, расплывчатые пятна. Улицы Пальметто тонули в полумраке. «Лисы» шли почти наощупь, их тени растягивались и ломались на мокром асфальте. Тень от здания легла на них длинной и холодной полосой. Они пошли. Не вместе, но и не врозь. Эндрю шел впереди, его силуэт в клубах табачного дыма был резким и неоспоримым. Он был маяком, ведущим их через теплый вечер, или минным полем, которое нужно обходить, — понять было невозможно. Рене шла следом, на почтительном, но уверенном расстоянии. Ее шаги были твердыми, несмотря на усталость. Она не смотрела на Элисон, но ее присутствие сзади было ощутимо — как стена, как гарантия. Элисон замыкала эту странную процессию. Ее каблуки отстукивали нервный, несогласованный ритм по асфальту. Она смотрела то на спину Эндрю, то на профиль Рене, и внутри нее бушевала буря из недоумения, ревности и какого-то щемящего чувства, которое она боялась назвать одиночеством. Они не говорили ни слова. Скрип подошв Эндрю, ровное дыхание Рене и отрывистый стук каблуков Элисон — это был их единственный разговор. Они были тремя точками на одной линии, соединенными невидимыми нитями обстоятельств, боли и того странного, уродливого товарищества, которое рождается только в огне и на краю. И под наступающей ночью, в наступающей тишине, это молчаливое шествие было красноречивее любых слов. Фасады зданий покрывались граффити и трещинами, витрины магазинов тускнели, а воздух густел, смешивая запах улиц с ароматом жареной пищи из вентиляционных отверстий. Идея найти еду витала в воздухе, но никто ее не озвучивал. Это было коллективное, невысказанное решение. Элисон, наконец, убрав телефон, скривила нос, когда ее каблук застрял в трещине тротуара. — Боже, здесь даже асфальт сдался, — проворчала она, но продолжала идти, потому что повернуть назад означало бы признать поражение. Именно Эндрю повел их. Не потому, что он знал дорогу, а потому, что его внутренний компас, настроенный на поиск укрытий и мест, не претендующих на пафос, безошибочно указывал направление. Он свернул в узкий переулок, где одинокий фонарь мигал, борясь с наступающей тьмой, и они увидели ее. «The Wreck» Название было как нельзя более точным. Вывеска, когда-то синяя, теперь выцвела до грязно-серого цвета, несколько букв не горели, превращая название в загадку. Сквозь грязное окно виден был тусклый свет и силуэты нескольких посетителей. Дверь, обитая старым дермантином, приоткрывалась с громким скрипом. — Ты серьезно? — Элисон остановилась как вкопанная, смотря на это заведение с таким видом, будто ей предложили поужинать на свалке. — Еда есть еда, — монотонно констатировал Эндрю и без раздумий вошел внутрь, отодвинув дверь плечом. Их встретила та самая волна застоявшегося воздуха. Воздух в забегаловке был густым и тяжелым — коктейль из запаха пережаренного масла, сладкого кетчупа и дезодоранта, проигрывающего борьбу с потом. Липкий пол буквально хватал за подошвы, будто пытался удержать каждого посетителя в этом месте навечно. Из колонок, хрипящих на высокой громкости, лилась какая-то забытая попса 80-х — слишком быстрая и слишком жизнерадостная для этого места. За стойкой толпились несколько студенток-официанток в одинаковых грязно-розовых фартуках и с яркими макияжами. Они, не стесняясь, перешептываясь обсуждая очередного посетителя.  — Видала того типа у стойки? Думает, он крутой, в косухе, — фыркнула одна, громко жуя жвачку. — Ага, а пахнет от него дешевым пивом, — тут же откликнулась вторая, и компания облегченно захихикала. Их взгляды тут же скользнули на новоприбывших — на мрачного парня с апатичным лицом, девушку с растрепанными волосами и холодными глазами и вторую, что выглядела так, будто ее привезли с другой планеты в ее дорогой куртке и с идеальным маникюром.  Тройка нашла свободный столик в углу. Рене и Эндрю заняли места напротив друг друга, создавая своим молчаливым присутствием невидимый барьер против внешнего шума. Элисон усевшись на стул который под ее весом отчаянно зашатался, стоило ей на него сесть. Она на мгновение замерла, ожидая падения, затем махнула рукой и устроилась, демонстративно положив сумочку на колени. Ее поза кричала «я здесь не надолго», но что-то в этой убогой обстановке заставляло ее оставаться. — Ну и что тут сьедобного? — процедила Элисон, не отрывая взгляда от экрана. — Голод — не тетка, — монотонно ответил Эндрю, его пустой взгляд скользил по залу, фиксируя выходы и потенциальные угрозы с автоматизмом охранной системы.  Элисон Рейнольдс, привыкшая к глянцевым лакированным поверхностям, с неприязнью скользнула взглядом по липкой столешнице, Она нашла точку равновесия и устроилась, будто на троне, ее острые ногти уже застучали по экрану телефона, выхватывая из тьмы инстаграм-сторис отсвечивающим лезвием.  К их столу подошла одна из тех самых студенток-официанток с таким видом, будто делает им одолжение, щелкая жвачкой и покачиваясь в разные стороны она оглядывала их. 5 Минут назад ее звонкий смех и бесцеремонные комментарии о других гостях были слышны даже сквозь музыку. Она стрельнула глазками в сторону Эндрю, но, встретив его пустой, безразличный взгляд, тут же перевела его на Рене. — Вам что? — бойко спросила она, щелкая жвачкой. — Двойной чизбургер, — сказала Рене, даже не глядя в меню. Ее голос был ровным, будто она была здесь своим человеком. Элисон, после секундной паузы, кивнула: «Мне то же самое» Бросила Элисон, не отрываясь от телефона. Это был не выбор, а капитуляция. — А вам? — официантка снова посмотрела на Эндрю. Эндрю скосил глаза на меню и произнес без интонации — Хот-дог. С беконом и сырным соусом, — ответил он своим монотонным голосом, выбрав, вероятно, самый странный и избыточный вариант в списке. Когда заказ принесли, наступил самый красноречивый момент вечера. Бургеры напоминали архитектурные катастрофы. Котлеты которые напоминали обугленную подошву и сыр который плавился неестественно-оранжевой массой, а хот-дог Эндрю утопал в море подозрительных соусов, напоминавших химические отходы, выглядевший скорее как пищевой эксперимент. еда выглядела так же уныло, как и все вокруг. Элисон отложила телефон и, смерив взглядом свой чизбургер, будто он был очередным препятствием на ее пути, решительно вонзила в него зубы. Она прожевывала пищу с неестественным, почти вызывающим упорством. Это был акт неповиновения. Не еде, не забегаловке, а самой себе. Она ела то, что никогда не позволила бы себе в обычной жизни, запихивая внутрь вместе с калориями и жиром свое раздражение, усталость и, возможно, ту частичку себя, что все еще боялась последствий. Собственные демоны Элисон, связанные с едой и контролем, казались в их присутствии и мелкими, и огромными одновременно. Рене и Эндрю ели молча, их взгляды иногда пересекались, и в этих взглядах не было ни отвращения, ни восторга. Было принятие. Это был их мир — мир без прикрас, мир на грани, и в этой уродливой правде была своя свобода. Элисон же снова откусывала большой кусок бургера, который никогда бы не позволила себе при обычных обстоятельствах из-за своих отношений с едой, и прожевывала его с каким-то ожесточенным, почти яростным выражением на лице. Каждый кусок был будто маленьким бунтом, актом саморазрушения и одновременно утверждения своей свободы. Ее взгляд метался между яркими картинками в телефоне и серой реальностью забегаловки, а затуманенный мозг пытался соединить эти два несовместимых мира. Она смотрела в окно на темнеющий переулок и понимала, что нашли они не просто забегаловку. Они нашли еще один уголок своей общей, искривленной реальности, где можно на время перестать притворяться. И в этом был странный, горький уют