Сделка

Он проснулся посреди ночи от странного ощущения. Едва ощутимое прикосновение к шее, лёгкое онемение. Тихий шорох, дуновение на лице. Он тут же открыл глаза. Над ним склонилась женская фигура в белом. Его жена. Это её губы прижимались к его шее. Он чувствовал запах её волос. Лёгкую щекотку, когда она чуть двигала головой. Её руку на правом плече — то ли она прижимала его к кровати, то ли опиралась для равновесия. По шее медленно покатилась капля — тёплая, вязкая. Она быстро опустила голову и поймала её языком — короткое, скупое движение. Снова щекотно. В груди похолодело. Нет, нет, этого не может быть! Схватив её за плечи, он резко развернул её к себе лицом. На него смотрели светящиеся, как у кошки, глаза. — ¡Dios mio!.. — вырвалось у него. Рывком он попытался сесть, но она не отпускала его плечо — то ли от неожиданности, то ли нарочно. С немалым усилием он наконец сбросил её с себя и прижал к постели. Едва она оказалась на спине, а его руки сжали её запястья, она судорожно вдохнула и отчаянно забилась. Он тут же отпустил её — он слишком хорошо помнил, что для значит неё этот жест. Всё ещё сбивчиво дыша, она медленно приподнялась, опираясь на локти. Её глаза, широко раскрытые и мерцающие, глядели с растерянностью — и, как ему показалось, с испугом. А её рот — тот самый, что сводил его с ума, что он целовал этим вечером, сперва сдерживаясь, а потом теряя голову, — теперь был в крови. Его крови. Из-под верхней губы виднелись два длинных, острых клыка. Он отпрянул, доставая распятие из-за ворота рубашки. Руки его дрожали, но голос оставался твёрдым. — Señora… Что… кто вы?.. Демон?.. Ночная тварь?.. Кого я назвал своей женой?.. Из каких глубин Ада?.. Он дотронулся до шеи — там, где совсем недавно касались её губы. Пальцы ощутили влажное. Когда он бросил на них быстрый взгляд, они были в крови. Она села на кровати, нервно облизывая губы, словно пытаясь собраться. И за её спиной, Боже… За её спиной виднелись два чёрных полусложенных крыла. Кожистые и суставчатые, они скованно дёрнулись, чуть зашелестев. — Madre de Dios… — По его телу пробежала дрожь. — ¡Abominación! ¡Herejía! Ещё мгновение она походила на дитя, которое застали врасплох за воровством сластей, но потом медленно приподняла подбородок — в знакомом ему жесте. Гордость и упрямство снова появились в её взгляде. — Я всё та же. Та, кого вы взяли своей женой. Я не демон. И не тварь. — Наконец раздался её голос. На последнем слове в нём прозвучало что-то похожее на задетую гордость. Её тонкие пальцы вцепились в простыню. — Я должен… — его голос дрогнул. — Я должен призвать Церковь и вернуть вас в пекло, как подобает. Или пронзить ваше сердце… Она чуть приоткрыла рот, будто в неверии, но тут же зло прищурилась. Он ещё кречпе сжал крест и вынул его из-под рубашки. Она фыркнула. — Вы!.. Сначала вы… пренебрегли моим согласием… — Она прервалась на полуслове, выдохнула. — Потом вы принудили меня вступить в этот брак. Я далеко от дома. От родных. Я терплю ваше высокомерие и… Вы забрали столько много у меня — почему мне не забрать что-то у вас?.. Её дыхание сбилось, а в глазах заблестела влага. — А вы, — её голос дрогнул. — У вас поднялась бы рука позвать ваших церковников и инквизиторов и предать меня им? Чтобы они мучали меня, а потом сожгли? За что, дон Альваро? Ради чего тогда вы привязали меня к себе? Чтобы отдать на пытку, отправить в мучительное забытьё, а потом вернуться в тишину и одиночество своего дома — уже дважды вдовцом в глазах мира? По её лицу пробежала тень обиды и гнева. Она резко отвернулась, свесив ноги со своей стороны постели. Теперь он видел лишь краешек её бледной щеки. Крылья её обмякли и повисли, как знамёна побеждённой армии, над глубоким вырезом шёлковой сорочки. Ошеломлённый, он не знал, что сказать. Он едва верил своим глазам: нечистая сила, насмешка над Богом — здесь, в его постели. Его вера требовала одного — призвать Церковь и изгнать дьявольское семя. Но она не проклинала его, не взывала к Сатане, не бросалась, чтобы убить. Она молчала, напряжённо выпрямив спину. И она была его женой. Той, с кем он делил кров и постель. Той, что уже не уходила, когда изредка он садился рядом с ней у огня, и вместе они проводили целый вечер молча. Той, чьим недавно появившимся хрупким доверием в те ночи, когда он прикасался к ней, он так дорожил. И она была права: он отнял у неё слишком много. Он отпустил распятие и вздохнул, снова дотронувшись до шеи — место укуса почти не ощущалось, и кровь уже запеклась. Она по-прежнему сидела спиной к нему, по-прежнему видна была лишь её бледная щека. Никогда прежде она не обижалась так открыто. Не в его чопорном испанском доме. Он обошёл кровать и сел рядом. Стараясь не задеть крыльев, он дотронулся до её плеча. Позвал по имени. Она не повернулась, только бесшумно вздохнула. Ему хотелось нарушить молчание, и уже неважно, что за обличье дала ей ночь. Его кольнула мысль об инквизиции, и теперь он невольно содрогнулся. Нет, он не смог бы обречь её на это. Более того — он чувствовал: если выбор стоит между отречением от неё или проклятием, которое он, несомненно, навлечёт на себя, оставшись с ней, то мысль о проклятии не казалась ужасающей. К тому же — невесело усмехнулся он про себя, — он уже согрешил, взяв её. — Я не демон, — снова сказала она, не оборачиваясь. — Мои родители — уважаемые… люди. И я никогда не была в Аду. И даже у нас есть чувства. Она еле слышно вздохнула, но не обернулась. — Вы не должны были проснуться, — наконец негромко сказала она. — Вы никогда не просыпались. Я стараюсь не причинять ощутимого вреда. — Никогда не просыпался?!.. Вы… как давно вы делаете это?.. — С тех пор, как оказалась на борту вашего «Святого Игнасио». Мне нужно пить раз в неделю или две. В остальном мне хватает обычной еды... Я пила понемногу — вы, наверное, не чувствовали. — Она чуть развернулась. — Я могла бы постепенно выпить вас. Испания скорбела бы по своему адмиралу, и никто бы не догадался, отчего вы умерли на самом деле. Возможно, сердце ваше остановилось. Возможно, вы переутомились, служа Армаде и Королю. — Она пожала плечами. — Я этого не сделала. Как вы думаете, почему, señor? — Почему же? Вы могли расправиться со мной и быть свободны. Голос его слегка дрогнул на слове «свободны». — Мы живём среди вас. И должны подчиняться некоторым вашим… неразумным обычаям, чтобы не привлекать ненужного внимания. — Начала было она, поджав губы. А потом вздохнула. — А ещё потому, что я не демон и не abominación. Я не хочу убивать вас. Он накрыл её руку своей. Она не отняла руки, но снова тихо фыркнула — почти беззвучно: — Даже если вы это заслужили. Он тихо вздохнул, поглаживая её пальцы. Спорить с этим он не мог. — Я никогда не видел вас такой раньше, — сказал он после паузы. — И ваши крылья… Вы одержимы ими, как даром Сатаны? Они причиняют вам… неудобство? Он помолчал, а потом добавил, не в силах упустить шанса: — И это всё из-за ереси, в которую впала ваша страна? Она шумно выдохнула, попытавшись выдернуть руку, и он запоздало понял, что вопрос про ересь был лишним. — Это не имеет никакого отношения к моему отечеству, дон Альваро!.. Он удержал её руку в своей, чуть сжав, и она лишь покачала головой, словно в неверии. Но через несколько мгновений сказала уже спокойнее: — Я становлюсь такой лишь на короткое время. Глухой ночью. Я рождена с этим. Крылья — часть меня, они подчиняются моей воле. Я привыкла к ним. — И сколько же… крови вам надо за один раз? Она повела плечом, и её правое крыло издало тихий шелест: — Минимум пару унций. Этого достаточно, чтобы поддерживать... определённые мои силы. И… ещё это как вино. Я теперь не беру слишком много у вас — я пью кровь и других людей. Охочусь. Его тёмные глаза стали серьёзнее. Он нахмурился, и на лицо его набежала тень. Медленно кивнув, он опустив взгляд на их сцепленные руки. — Господь мне свидетель, — тихо сказал он после долгой паузы. — Я должен бы передать вас инквизиторам. Таков долг. Так велит моя вера. Она напряглась, но не отдёрнула руки. — Но я не сделаю этого. — Продолжил он. Голос его оставался ровным, но под ним слышалась усталость. — Всевышний простит меня, если сочтёт нужным. Я не отдам вас им. Пусть за это меня ждёт проклятие… я не смогу. Он замолчал, затем добавил гораздо тише, будто слова давались с трудом: — Вы уже достаточно испытали со мной. Она молчала, не глядя на него. — Вы по-прежнему находите меня… отвратительной? — спросила она наконец, едва слышно, с тенью горечи и насмешки. Он покачал головой. — Нет. — Его взгляд смягчился. — Даже теперь я вижу в вас ту женщину, которую видел всегда. Только ещё более непостижимую. И страшно прекрасную. Она выдохнула, легко, тихо. И наконец повернулась к нему лицом.

***

Он долго стоял на коленях перед распятием — долго после того, как её дыхание стало глубоким и ровным, и она заснула. Лунный свет холодно мерцал на серебре креста, на скорбном и величественном лице Спасителя. Он пытался начать молитву — но мысли рассыпались, словно не смели подойти к Нему. Наконец он прошептал: — «Domine…» — тихо, почти беззвучно. Пауза. «…miserere mei». Он вдохнул. Взгляд скользнул к ней, спящей, спокойной. Снова пауза. Он опустил голову, словно боялся, что не достоин быть услышан. В груди стоял ком. Молчание. Выдох. Он закрыл глаза, и слова постепенно сложились в короткую, упрямую молитву. О силе вынести посланные испытания. О прощении грехов. О милости. К ним обоим. Domine… da mihi fortitudinem ferre quae misisti. Ignosce mihi peccata mea. Parce mihi… parce nobis… ambo peccavimus. Miserere nostri. Он перекрестился — медленно, как человек, ищущий равновесие на краю обрыва. В тусклом свете его лицо было усталым, но уже спокойным.

***

Утро, как обычно, безжалостно сорвало нежную ночную вуаль. Когда она проснулась, потягиваясь — без крыльев, без клыков, — обычная смертная женщина — он уже стоял у окна, побрившийся, облачённый в мундир. — Наш вчерашний разговор ещё не закончен, señora, — негромко сказал он, едва пожелав ей доброго утра и присев на край постели. Она приподняла подбородок. Натянула на плечо ночную сорочку. В её взгляде было холодное вежливое внимание. — Вы не должны рисковать раскрытием своей… природы, esposa mia. Равно как не должны рисковать ни моей, ни вашей репутацией. Я могу защитить вас — от Церкви, от слухов. Но только до определённого предела. Он говорил очень тихо, на грани слышимости. — Поэтому вы не будете… охотиться. Никто не должен видеть вас глухой ночью. Вы будете пить только мою кровь. Две унции в неделю — я выдержу. Это немного. Её брови чуть приподнялись, а серые глаза расширились. — Вы… по своей воле?.. — На моих условиях. — Спокойно перебил он. — Ровно столько, сколько вам необходимо. Не больше и не меньше. С моего согласия. Вы будете спрашивать, а не молча припадать к моей шее во тьме. Такова будет наша сделка. Она помолчала. Долгая пауза. Потом — короткий вдох, лёгкое движение плеча. И тихий, медленный кивок. Без взгляда на него.

***

Прошло две недели с той ночи — ночи, которая если и не перевернула, то значительно поколебала его представления о себе, о вере, и о собственной жене. Чувства к ней стали лишь сложнее. Она подошла к нему ночью, когда он уже собирался спать. Спальня тонула в полумраке. Свеча в подсвечнике бросала причудливые тени на стены и ткань балдахина. Он снял камзол, жилет, бросил короткий взгляд на часы: без нескольких минут полночь. Неторопливо погасил свечу, чтобы на занавесках не заплясали вскоре ещё более причудливые тени. — Дон Альваро, — негромко сказала она. — Я голодна. Он медленно повернул голову. Она стояла у постели, уже переодетая ко сну, гордо выпрямившись, но сцепив руки за спиной. — Исполните ли вы ваше обещание?.. Он несколько секунд смотрел на неё молча, потом сдержанно кивнул: — Sí, señora. Как я говорил, на моих условиях. — Я помню наш уговор, — ответила она чуть медленнее обычного. — Тогда не будем терять времени. Вы выпьете столько, сколько нужно, — не более. Она на мгновение поджала губы, услышав строгость в его голосе, словно он отчитывал её, но промолчала. Он неторопливо размотал шейный платок, расстегнул пуговицы ворота. — Этого вам достаточно? — Да. Она на мгновение замешкалась. — Что-то ещё? — Вы можете почувствовать головокружение. Быть может, вам стоит сесть… — Я буду в порядке. — Отрезал он, оставаясь стоять. Она ничего не ответила и подошла к нему вплотную. Мягкие кисти пояса её ночного платья из бледного шёлка выскользнули из небрежного узла, открывая сорочку. Она замешкалась на мгновение, но затем сняла его и, не глядя, положила на кресло. — Это необходимо? — сухо спросил он, не меняя выражения. Он старался не отводить взгляда от её лица, не замечать низкий вырез и тонкую ткань, льнущую к её телу от малейшего дуновения. Это ритуал сделки — не что иное. — Нет, но я привыкла в такие моменты давать им… — она кивнула за спину, туда, где в полумраке дрогнули две смутные тени. — … некоторую свободу. Она сказала это просто, без извинения — но её руки едва снова не спрятались за спиной. Он коротко хмыкнул, не ответив. Несколько мгновений они стояли неподвижно. Наконец она поднялась на цыпочки и коснулась губами его шеи. Он задержал дыхание. Она чуть отстранилась и встретила непроницаемый взгляд его тёмных глаз. — Дон Альваро, — тихо произнесла она, — могли бы вы… не напрягаться так сильно? Мускулы на вашей шее твёрдые. Вам будет больнее. — Боль меня не пугает, — ответил он. Пауза. — Но если вам будет так легче, señora… Она кивнула. Снова медленно поднялась на цыпочки и, чуть пошатнувшись, положила ладонь ему на грудь. Пальцы её слегка подрагивали. Прикосновение было лёгким, но от него по телу прошёл жар. Прикосновение её языка к его шее — медленное, осторожное, немного щекочущее — заставило его затаить дыхание. Он закрыл глаза. Сердце сбилось с ритма. Dios mío… Он заставил себя убрать руки за спину. Лёгкое онемение, укол боли — почти неощутимы. Он едва понял, что она уже укусила его. Им владела одна мысль — это первый раз, когда она касается его по своей воле. Не принимая его руку при выходе из кареты, не под взглядом других, а сама. И рука её остаётся на его груди. Это волновало его сильнее, чем укус, чем собственная кровь, по капле покидающая тело. Он чувствовал её дыхание у шеи. Слышал лёгкий вздох. Запах железа смешался с запахом её кожи. Он бы без колебаний отдал вдвое больше крови, лишь бы продлить это мгновение, лишь бы чувствовать, как осторожно движутся её губы. Две тени за её спиной дрогнули, расправились, затрепетали — чёрные, беззвучные крылья, — и лёгкий ветер коснулся его лица. Domine, miserere mei. Он почти не думал о том, что совершает грех. Что это — богохульство, осквернение священного союза. Ему хотелось накрыть её руку своей. Поднять её лицо. Увидеть глаза — пусть даже светящиеся в полумраке. Прижать к себе, запрокинуть её голову и прильнуть к губам — не ради власти, а чтобы узнать, как она ответит. О, если бы она ответила… Пусть бы он почувствовал острые клыки, вкус собственной крови — лишь бы знать, что это не обычная покорность натиску, а ответ. Проклятие. И благословение. В одном вдохе. И всё же он удержался, стиснув зубы. Пусть тело пылает, но он не позволит страсти смешаться с этим обрядом — не позволит священному стать осквернённым. Нет! Benedictus Deus… Он стиснул пальцы за спиной так, что побелели костяшки. — Вам больно?.. — услышал он её шёпот у самого уха. — Нет. Продолжайте. Ещё несколько едва ощутимых движений, и она отстранилась от него. Облизнула губы от крови, быстро, почти виновато. Он стоял, чувствуя лёгкое головокружение, как после дуэли: в висках стучит кровь, дыхание сбилось, но разум ясен. Она прижала к его ране влажный платок: две горящие точки на шее. Резко запахло коньяком. — Вы очень заботливы и методичны, — усмехнулся он. Она подняла глаза. Дыхание её было таким же неровным. Она хотела что-то сказать, но лишь пожала плечами и быстрым движением сложила крылья. — Получили ли вы достаточно? — Его голос был чуть охрипшим. — Да, señor. Благодарю вас. — Чуть обернувшись, она церемонно кивнула и приподняла подбородок. — Не было ли вам… — Она замолчала. — Нет, — ответил он сразу, не отрывая взгляда. Она кивнула. Не глядя, отвернулась и пошла к постели. Он провёл пальцами по шее — там, где совсем недавно были её губы. И лёг рядом с ней — молча. Долгое время оба лежали молча. Наконец её дыхание успокоилось. Но его сон опять избегал. Он поднялся. Колени коснулись холодного пола перед распятием. На этот раз он не просил силы, чтобы устоять. Он знал: в следующий раз не станет бороться. Не из слабости, но по своей воле. Ибо то, чего он жаждет, рождено любовью. Грешной, пылающей — но истинной. А Господь видит сердце глубже, чем закон и страх. Он просил лишь о милости. О прощении. Он перекрестился, и в груди стало чуть легче — от того, что он всё ещё может молиться. Перед тем, как снова лечь, он посмотрел на неё. На безмятежном лице не было и следа дневных тревог. Ушли гордость, упрямство, горечь. Она тихо вздохнула и пошевелилась. Крылья были плотно сложены и прижаты к спине, чуть выглядывая из-под рубашки. Он долго смотрел. Потом тихо лёг рядом. Осторожно обнял её за талию — так, чтобы не разбудить. Domine, miserere nostri.