Ледяная вечность

Вот он, последний виток дороги,

И, замыкая почетный круг,

Вечные странники, злые боги,

Даже в прыжке не разнимут рук.

Дай мне вцепиться в твое предплечье,

Чтобы забыть, как горчит беда.

Тот, кто сложил ледяное «вечность»,

Проклят отныне и навсегда.

(МКБ-10)

Выпив кофе на ходу и выбросив пустые стаканчики, они молча шли по залитой электрическими огнями главной улице Каракуры. Толпа служащих расходилась по домам, дороги пустели. Вдалеке полыхала рейацу, которую никто из обычных людей не чувствовал – это шинигами в спешке возводили столпы для того, чтобы завтра перенести город в Общество Душ. Айзен остановился на перекрестке, равнодушно глядя на грандиозное строительство в конце проспекта. Он сунул руки в карманы длинного пальто из верблюжьей шерсти, понаблюдал, выдыхая облачка пара, потом развернулся и пошел обратно. Гин следовал за ним. – Холодно, Айзен-тайчо, – заметил лейтенант. Он был, как и капитан, в гигае, только без шарфа и перчаток. – Осень, Гин, – без тени юмора сказал Айзен. – А в Лас Ночес лето... Тепло, и мухи не кусают. – Обожди немного. Скоро вернемся. Гин выгнул бровь. Бесцельные шатания по улицам? Что-то новенькое. Что капитан задумал? Они свернули в полутемный переулок. Сплошные офисные здания, с магазинчиками и кафе на первых этажах. В переулке было пусто и тихо, как в каменном мешке. На тротуарную плитку упали первые капли дождя. Гин остановился. – Я открою гарганту, Айзен-тайчо? – Не спеши. Равнодушное «не спеши» хуже ледяных капель за шиворот. Гин облизнулся и раздвинул губы в заранее приготовленной улыбке. О, Айзен мог убить его в любое время, незачем выбирать такое место. Но инстинкты кричали об опасности. Как и всегда рядом с Айзеном. Он последовал за ним. – Хай-хай, тайчо. Поторопился. Айзен остановился у двери. Пожарный выход. Камер наблюдения нет. Гладкая металлическая дверь – никаких ручек, открывается только изнутри. Гин подошел. Дверь распахнулась – за ней никого, пустой коридор с лампой и указателями пути эвакуации. Айзен молча вошел. Гин, скривившись, зашел следом. Дверь захлопнулась. – Ты всегда следовал за мной, Гин, – сказал Айзен. Слова металлическим эхом отозвались в глубине коридора. – Я был и остаюсь вашим лейтенантом. – Правда? – Айзен обернулся. – Я давал вам повод усомниться? – уточнил Гин. Он прижался спиной к холодной стене и скрестил руки на груди. – Завтра будет битва, исход которой решит судьбу мира. – М-м. Как скажете. – Я хочу знать, на чьей стороне окажешься ты. – Я буду рядом, Айзен-тайчо, – Гин улыбнулся, чуть приоткрыв глаза. – До конца. – Но до чьего? – губы шевельнулись неслышно, и Гин сделал вид, что не расслышал. – Не сомневайтесь во мне, тайчо. Какие доказательства верности вам нужны? – Гин отлип от стены и шагнул к капитану. Близко. Еще ближе. Взял аккуратно за лацканы пальто, притянул. Айзен наклонил голову, отвечая. Поцелуй. Холодный, как дождь за стальной дверью. Гин ловко изогнулся, впиваясь зубами в нижнюю губу, потянул играючи. Айзен любил, когда его так провоцировали. Рука в кожаной перчатке подхватила белый загривок, язык нырнул в рот. Стало горячо. Другая рука уперлась в грудь Гина, отталкивая его к стене. Айзен подступил, целуя настойчивее. – Гигай, – напомнил Гин, когда рот освободился от чужого языка. – Сними. Беда со стандартными гигаями заключалась в том, что в них не встраивали такие функции, как секс. А зачем? Это были рабочие инструменты. Хотя извращенцев среди шинигами хватало – чего только не пробовали. Порой возвращали использованные гигаи в таком состоянии, что стыдно отчет о повреждениях катать для Двенадцатого. Хотя именно сейчас ничего возвращать не надо… – Нас могут обнаружить по рейацу, – напомнил Ичимару. – Это вряд ли. Кеккай. Гин внутренне вздохнул. Не хотелось бы в холодном и сыром подъезде, но раз капитану приспичило... В комнате Гина в покоях для капитанов в Лас Ночес есть интересный фокус. Он сам придумал. В одном окне светит солнце, а в другом – месяц. Возле одного окна хорошо греться, а у другого – созерцать вечность. Между ними стоит кровать. С какого бока встанешь ты сегодня, Ичимару Гин?.. Айзен пересекает комнату с двумя чашками в обеих руках. Он появляется в тенях у входа, ступает по пятну солнечного света на полу, потом серебряного и подходит к Гину, который смотрит вдаль, на сухие просторы Уэко, покрытые песком и пылью, где порывы ветра двигают барханы. Горизонт черный-пречерный, без единой звезды. Айзен протягивает ему чашку и садится в единственное кресло в углу. Как это мило – кто бы мог подумать, что владыка Уэко носит чай Ичимару Гину? Не дай бог узнает Эспада… Гин смотрит в чашку. Когда-то у него была паранойя. В каждом глотке чудился яд, заботливо подлитый капитаном, а в каждом встречном – иллюзия. Но так и свихнуться недолго, поэтому Гин выкинул эту возможность из головы. Обнадеживала мысль, что если бы Айзен хотел его убить, то не стал бы придумывать изощренных способов, просто раздавил бы рейацу. Обнадеживала… да. «Быть или не быть – вот в чем вопрос…» – в голове вертелась цитата. Как нельзя кстати. И именно сегодня. – Ненавижу ваш чай, – искренне жалуется Гин, отхлебывая с края. – В печенках уже сидит. Кофе нет? Хотя бы растворимого? – Нет, – губы Айзена трогает улыбка. Он мог бы создать иллюзию, но… Он неожиданно предлагает: – Можем пойти выпить кофе в Каракуре. Значит, уже все готово, и больше в Лас Ночес им делать нечего. И неважно, что сейчас Куросаки Ичиго с компанией пробиваются сквозь ряды арранкаров к темнице Иноуэ Орихиме. Гин делает еще глоток и выливает остатки за окно. – Как скажете, владыка, – он подпирает плечом стену и, чуть сгорбившись, смотрит вдаль из-под нависшей челки. «Быть или не быть…» – Я могу сделать тебя сильнее, – вдруг говорит Айзен. – Если хочешь. – Как Тосена… – это не вопрос. – Он попросил. Он хотел видеть. Проклятая классика. Как там было? «Я – Гамлет. Холодеет кровь, когда плетёт коварство сети, и в сердце – первая любовь жива – к единственной на свете…» Нет, не то. Было что-то еще… Он вспомнит. Еще немного – и он все вспомнит. – Спасибо, Айзен-тайчо, но нет. Только представьте мое преображение… Раздвоенный язык, чешуя… Ну, так себе эстетика. – Верно. Гин улыбается чему-то своему. Его мысли холодны, как остывающий труп: «против вас это будет как мертвому припарка; мы же оба знаем, кто силен настолько, чтобы противостоять вам, и это не я». И только чувства еще трепыхаются, накрепко прибитые к стихам, насаженные на иглу какого-то безумного коллекционера, который рассматривает в увеличительное стекло свой любопытный трофей. Он и не забывал никогда. «На меня наставлен сумрак ночи тысячью биноклей на оси. Если только можно, Авва Отче, чашу эту мимо пронеси». Молиться..? Кому? Это просто смешно… – Идем, Гин. Гину нравится его комната. В Лас Ночес тихо, как в могиле, и это хорошо. Никакой готеевской суеты, делай что хочешь, только не забывай дышать. Можно ни о чем не думать. Убивать не приказывают, и ведомости не надо заполнять, и никто не дышит в затылок. Далеко-далеко от всех. Почти рай. Без кущей и девственниц – но у каждого свой рай. Задержаться бы подольше, но кофе само себя не нальет. – В новых гигаях нас никто не обнаружит, даже Урахара. Он занят другим делом, – Айзен исчезает в тенях входной двери, и Гин нехотя отлипает от окна в пустынную вечность. «Гул затих. Я вышел на подмостки…» Последний акт, Гин. Каким он будет для тебя? Тебе решать. …Тело мешком упало на пол, второе повалилось следом. Гин потянул с плеч Айзена белый плащ с высоким воротом и прижался губами к шее. Заурчал. Удовольствие это не доставляло, но капитан любил такие шалости. Или показывал, что любил – в эту игру можно играть вдвоем, не так ли, Ичимару Гин? Айзен неторопливо развязал его пояс. Дыхание слегка перехватило. Руки Гина, подчиняясь желанию капитана, скользнули вдоль торса, остановились на поясе. Это должно было стать просто паузой, развлечением, шалостью – называйте как хотите, хоть антрактом перед финальной драмой, когда декорации уже поставлены, костюмы висят в гримерке, сценический свет настроен, а зрители уже заправились шампанским и коньяком. Отдых перед разбегом. Перерыв на чашечку кофе. Гин не ожидал ничего от этой прогулки… А зря. Что-то было не так. Айзен был, как натянутая струна, напряжен – и не совсем так, как ожидалось. То есть и так тоже, но... Гин погладил живот и опустил взгляд. Непроизвольно вскрикнул. Под солнечным сплетением мерцал и переливался Хогьёку. – Айзен-тай... – камень сверкнул, выбрасывая сгусток рейацу, который на секунду оглушил. Ударило взрывной волной. В глазах потемнело. – ...не так много времени, чтобы ты привык. Иначе ты просто не выдержишь рядом со мной, – услышал он, когда слух вернулся. – Что вы сделали с собой? – было тяжело дышать. Айзен улыбнулся, ведя ладонью по его щеке. – Это первая стадия эволюции. Мне понадобится внешний раздражитель, чтобы активировать следующий этап. Эволюция. Значит, Айзен пошел путем Куросаки Ичиго. Так, что там входит в рецепт «Как создать непобедимого героя за пять дней»? – Внешний... – Гин приоткрыл глаза. – Я?! – Не уверен, что у тебя хватит сил, Гин, – Айзен усмехнулся. – Надо очень хотеть меня убить. Сможешь ли ты? – М-м... я могу вспомнить парочку грехов с вашей стороны, – дышалось полегче – он начал привыкать к оглушительному давлению силы. – Может быть, надо дать тебе еще один повод? Почему Гин решил, что все начнется завтра? Нет, все началось еще тогда… Хогьёку вспыхнул вновь, обволакивая мягким светом фигуру Айзена – а затем кокон света лопнул, и на Ичимару глянули глаза с черными белками. Зрачки переливались обжигающим светом. Гин сглотнул. Ворот туники будто лопнул, лохмотья застыли в воздухе. За плечами вытянулись длинные каштановые локоны. На этом этапе рейацу даже не чувствовалось. Так обычные души в Руконгае не чувствуют силу шинигами – она для них слишком велика. Айзен наклонился, касаясь губами губ. Кожа слегка светилась. Гин попытался отодвинуть капитана. С таким же успехом можно было двигать каменную глыбу.  «Он же меня раздавит». Паника. «Он не сдержит силу». Ногти впились в плечи. «Он даже не понимает этого!» Остался ли в нем разум или его полностью поглотила эта неизмеримая сила? – Ты...! – Бакудо 63: Садзё Сабаку. Гин почувствовал резкую боль в запястьях. Руки рванули назад, сцепив за спиной цепями. Он скрипнул зубами. Айзен произнес название вслух, просто чтобы Гин знал, что именно он применил – ему не нужно было ни формулу проговаривать, ни даже единого звука издавать, чтобы оно сработало. Настолько Гин был беспомощен. Что ж... Гин покорно опустил голову и светлые пряди волос упали на лицо, защекотав искаженные в усмешке губы. Он снова обнажил шею перед тем, кто сильнее, демонстрируя полное послушание... Это всего лишь тактика выживания. Делать все, что скажут. И выражать удовольствие. Он провел напряженным языком по пересохшим губам и заставил себя дышать глубоко против боли. Потерпит. Снова. – Хороший мальчик, – палец Айзена мазнул по его улыбке. Голос эхом отразился от стен. – На колени. Гин аккуратно, чтобы не потерять равновесия, опустился на пол. Айзен поддел пальцами его подбородок и потянул вверх. Смахнул светлые пряди с лица. Гин сильнее сощурился. Он знал, что последует за нежностью. Сталь в шелковой оплетке – такова была рейацу Айзена. Пощечина чуть не заставила его потерять сознание. Голова рванулась в сторону, мышцы плеч напряглись. Он задышал открытым ртом, чувствуя вкус крови на губах. Сглотнул. – ...ты меня назвал, Гин? – услышал он сквозь звон в ушах. Увлекательное у вас шоу, однако, Айзен-тайчо, и конкурсы такие интересные... Еще одна оплеуха. Для ровного счету – теперь слева. На щеках загорелся румянец. Струйка крови со слюной сползла по подбородку. – Владыка... – Гин закашлялся. – Вселенной... Властелин моего сердца… Всемогущий господин, попирающий небо... Возлюбленный свет очей... Я не переборщил с дифирамбами?.. Что там еще на букву «в»? Или перейдем к след... Айзен сгреб его волосы в кулак и сжал до боли, запрокидывая его голову назад, обнажая горло. Острый кадык побелел от усилия. – Это моя люби.. кха-кха... мая бук... ва... – задохнулся Гин. Следующая тактика выживания – будь шутом, и никто не примет тебя всерьез. Еще можно врать, играть и извиваться. Примут за домашнее животное, не посчитают угрозой, успокоятся. Он владел игрой в совершенстве. Ему следовало бы вручить медаль, если бы таковая имелась: за столетнее времяпровождение рядом с Айзеном Соуске. Никому больше не удалось, кроме него и Тосена. Но Тосен – полезен в лаборатории, а Гин... Так, шут гороховый. Зато жив. Что последует дальше? Гин хорошо представлял следующий этап, но вот когда он начнется... Ведь под сталью Айзена скрывался еще один слой. Бархат. А потом еще один. Яд. А потом... Это было глубоко – не каждый раз получалось зайти так глубоко. Пожалуй, только однажды. Когда он узнал его секрет. Но и это был всего лишь слой. А где была суть Айзена Соуске? Где была его самая больная точка? За сколькими миллионами наслоений? Они играли в кошки-мышки сто с лишним лет. И даже сейчас Гин не знал, был ли тот момент, когда Айзен проговорился, действительно его секретом или же очередной приманкой, чтобы держать Гина рядом... И ведь удержал. Тогда, в Уэко Мундо... «Возьмись за клинок, Гин». «Мне еще дороги мои пальцы, Айзен-тайчо». «Гин, еще слово, и...» Он не знал, почему вдруг послушался. Айзен даже не успел договорить, как Гин выбросил руку и сжал в кулаке лезвие Кьёка Суйгецу. В голосе капитана звенело напряжение и необходимость, которая была больше, чем императив – это был почти срыв. Если это слово вообще применимо к Айзену. «Разбейся, Кьёка Суйгецу». Длань Баррагана прошла мимо, в погоне за иллюзией. Гин и Айзен остались стоять на месте. В безопасности. Пока безумное олицетворение костистой смерти крушило мир вокруг, ускоряя время, превращая все сущее в вековую пыль. Гин сглотнул, только сейчас понимая, что был на волосок от того, чтобы пополнить своей кучкой праха пески Уэко Мундо. И что на него не действовал шикай Кьёка Суйгецу. Спас? Что это, менос его раздери, было – капитан испугался за него? Вот прямо настолько? Но, приятно, будь он проклят! Какие сумбурные мысли для того, кто только что чуть не погиб. Фраза какая-то дурная крутится в голове. «Тот, кто сложил ледяное «вечность»... Как там дальше? Сложил, да! Ах, как все удачно сложилось! Можно победить иллюзию, коснувшись лезвия? Секрет его меча! Айзен крепко держал его взгляд, и только тогда Гин понял, что смотрит на капитана широко открытыми глазами. И не дышит. «Достаточно,» – произнес Айзен. Он снова стал старым-знакомым «я-буду-править-миром», который все держал под контролем. Даже стук сердца под контролем. Даже стук сердца Ичимару Гина. Айзен исчез в шумпо, разбираться с Барраганом. Это уже целая вторая уязвимость меча, в которую его любезно посвятили. Или новый хитрый план? Показать якобы слабость... С пальцев сорвались яркие капли и впитались в серый песок Уэко Мундо. Какой-то мелкий насекомообразный пустой вынырнул из-под ног, повел носом жадно и, голодно урча, кинулся на вкусное пятно крови. Гин машинально наступил на него, раскрошив панцирь и маску. «Тот, кто сложил ледяное «вечность» – проклят отныне и навсегда». Вот, вспомнил. ...Бархат. Теперь точно бархат. Хорошо-о-о так, тайчо, давайте вы задержитесь на этом этапе, ведь это мой самый-самый-самый любимый момент... До мурашек. И никаких мыслей – сплошная ласка, и невесомые касания, словно перышком, словно урчание кошки, словно первый теплый луч после зимней стужи. Гин мог бы многое рассказать про колючие зимы Северного Руконгая, но ведь не спросят, никогда-никогда; хотя Айзен знал, как он ненавидит холод, не мог не знать... Айзен провел ладонью по щеке Гина, моментально залечивая его раны, снимая боль – и память о боли. Всё! – можно не думать о том, что произойдет дальше. Это ведь так неважно, как будто дальше ничего и не будет. Не с Гином, по крайней мере. За Айзеном даже со стороны наблюдать было приятно, когда он входил в это состояние. Хоть бы даже и с Хинамори. Или с Гриммджо. Неважно. Все это благорастворение так благорастворяло... Гин растянул губы в мечтательной улыбке и сел на пятки, чуть раздвинув колени. Даже проклятое бакудо больше не стягивало кожу, хотя цепи все так же крепко обвивали запястья. – Владыка... – выдохнул он, чувствуя, как рот неконтролируемо наполняется слюной. В принципе, на этом этапе хотелось бы и остановиться, подумал Гин, понимая, что малодушничает. Но ведь и правда хорошо. Ну, что там ему прикажут..? Поправочка – попросят. Бархатным голосом. Вряд ли какой-то сюрприз. Не танцевать же перед ним со связанными руками... – Видишь гигай, Гин? Стойте-ка... Благолепие сняло, как рукой, когда он разгадал его замысел. Гин резко повернул голову к валяющейся на спине кукле владыки в верблюжьем пальто. Подождите-ка... Это вообще как?! Что за..! Заклинание слепящей сиреневой вспышкой избавило неподвижную куклу от одежды. – Да вы зате~йник, Айзен-тайчо~! – протянул Гин неохотно. – Я жду, – четко проговаривая каждый слог заявил тот. Еб... Блин! Даже мысленно Гин не осмелился бы выдать налицо то, что поднялось в его нутре. Дернулся кадык, который он поспешно прикрыл согласным кивком, а потом наклонил голову набок и из-под прищура оценил доставшееся ему задание. – Развяжите меня, тайчо? – Зачем? – это был не вопрос, а целенаправленный отказ и руководство к действию. Айзен опустился на пол у стенки, разметав полы своего нового одеяния и вытянув одну мускулистую ногу. Его длинные волосы свернулись кольцами у бедер. В глазах была пустая чернота и безумие, с которым он приготовился внимать занимательную сцену.  Фи, с куклой! А можно как-нибудь по-другому...? – А если мне не понравится? – Гин облизал губы, глядя на бывшего капитана (а теперь, вероятно, самопровозглашенного господина бога, судя по объему рейацу и настроению) из-под упавшей на глаза челки. – А иначе будет больно. «Да как угодно, но только не так!» Айзен слегка понизил рейацу. Или не слегка. Достаточно, чтобы Гин плашмя приложился к бетонному полу и остался лежать там, харкая кровью. Что-то хрустнуло – то ли рука, то ли позвоночник. Почему-то вспомнился тот насекомообразный пустой на песке, раздавленный ногой. И как он вспоминать может, в таком-то состоянии?.. Дыхания не было, биения пульса не было, ощущений – тоже. Бесконечно нарастающий жар, давящий сверху. В глазах все потемнело... Но это не конец. Нет, не конец, Ичимару Гин. Потерпи. Это – тренировка. Так было когда-то... Неприятно – факт. Да и собирать себя из осколков, перестраивать заново... Груда мяса – ах, нет, не преувеличивай! – здесь, в Каракуре, ты не живой человек. Ты – бесплотный  дух. Груда плотно подогнанных между собой рейши, формирующих единую структуру. Немного сутулую, худую, много язвительную, скрытную и зачем-то следующую за тем, кто решил покорить мир. Как тень. И обладающую отдельным сознанием. Расчетливым, злобным и ядовитым. Что из этого заслуживало того, чтобы Айзен держал его рядом? Питомец нужен был? «Ну и как тебе наш третий офицер?» «Так себе». Мальчишка довольно ухмылялся. Если вот эта куча костей и застиранных хакама и правда был третий по силе в отряде, то их лейтенантишка... насколько далеко он ушел по уровню рейацу? Пусть даже он в два раза сильнее... Финальный аккорд мести может оказаться ближе, чем он думал. «Прекрасно. Завтра встретимся на полигоне», – пригласил подростка добрый лейтенант. Гин соврал про свой возраст, когда поступал в Академию. Скрывал настоящую силу. Обманывал про способности шикая и банкая. На самом деле он был старше и сильнее. Он мог перехитрить любого. Он пришел в Сейрейтей, чтобы отомстить, и вот, наконец, цель – перед ним. Черная форма болталась на худощавом подростке, как мешок. Стоя напротив него, Айзен Соуске сцепил руки за спиной. Его лицо закрывали глупые очки и на губах была нарисована такая же глупая улыбка. «Я не стану использовать зампакуто в тренировочном бою, – объявил он. – Ты можешь использовать все, что посчитаешь нужным. У тебя есть пять минут, – он повел подбородком в сторону песочных часов. – Если сможешь меня ранить – шеврон лейтенанта твой. Начинаю отчет. Пять-четыре-три...» Гин не стал ждать – не в его характере было играть честно. Он выпустил шикай, целясь в шею. Айзен с той же улыбкой чуть отклонил голову. Гин взмахнул рукой с намерением обрушить лезвие и отделить голову от тела. Даже если лейтенантишка попробует уйти в шумпо, лезвие длинное – доста... «Один». Дальше была темнота и кровь. Кровь была не сладкая, и его желудок протестующе сжался. «...совсем не умеешь защищаться от давления рейацу. У тебя даже барабанные перепонки лопнули, смотри». Гин чувствовал, как по ушам бежит кровь. Он с трудом разлепил глаза. Слух постепенно возвращался. Боль… Неужели бывает настолько больно? Он лежал ничком на земле, на зубах скрипел песок. Песок был алого цвета – а нет, это в глазах слезы смешивались с кровью, а песок был бурый и влажный. Он не мог поднять ни рук, ни ног. Или мог – но по частям. «И почему ты не выставил защиту? Понятно же, что без зампакуто я буду атаковать тебя с помощью кидо. В следующий раз будь внимательнее». Он повернул голову и сплюнул песок. Лейтенант стоял на том же месте, в прежней позе, с глупыми очками и улыбкой. «Я так понимаю, ты впервые видел Курохицуги? – спросил Айзен. – Можешь не отвечать, кивни. Восстановление займет время». Краем глаза Гин заметил над землей зеленую воронку. Кайдо. Как на уроках первой помощи. Простейшее медицинское заклинание он мог делать сам. Но вот это – что это? Вместо того, чтобы восстанавливать состав рейацу из того, что вытекло, оно примешивало к воронке чужую рейацу и вливало ее в разбитое тело, что ощущалось, как покалывания крохотных иголочек. Это было не больно и не щекотно – у этого процесса было только одно ощущение – роста. Роста силы. Разве так можно? «Аканна...» – шевельнул губами подросток. На его языке это значило «простите». «Что?» – безразлично уточнил Айзен. «На бабочку... засмотрелся... фукутайчо... сзади...» Тот обернулся. Он и вправду поверил, что там порхает адская бабочка? Гин растянул губы в улыбке. Если бы у него оставались силы для атаки, это был бы подходящий момент… «Шут... ка...» – его снова накрыла тьма. Он пришел в себя в казарме. Айзен сидел рядом. Он улыбнулся, и Гин улыбнулся в ответ. Обе гримасы были фальшивыми, и оба это знали. Как знали и то, что каждый из них скрывал истинные намерения и настоящую силу за масками «добряка» и «шута». Такой вот увлекательный театр. Нет, не театр. Маскарад. Кто или что прячется под личиной – разве тебе не интересно, Гин? «Как ты себя чувствуешь?» «Преотлично», – съязвил он. Хотелось блевать дальше, чем видел. И срочно пересмотреть планы мести. «Тогда завтра в полдень – снова на полигоне», – лейтенант потрепал его по голове и ушел. – ...если бы я был внутри, – донесся голос, когда слух начал восстанавливаться. – Поэтому – только через гигай, Гин. Пока ты не адаптируешься. Снова. Гин сглотнул слюну, и кровь, и пыль с пола. И рейши. Айзен делился с ним рейши. Это было запретное кайдо. Медицинская техника, которая позволяла передавать часть своей рейацу в удобоваримой форме другому шинигами. Для этого необходимо было отрезать часть своего тела... Ой, ладно, испугались? Конечно, речь шла о волосах или какой-то еще мелочи, что может отрасти. Подсмотрели эту технику шинигами у пустых – те жрали конечности других пустых, там каннибализм процветал и поощрялся. Как и у Квинси, впрочем. Но шинигами так пополнять рейацу не способны. Поэтому – только через запретные техники, которые сочетали несочетаемое. Разобрать отрезанное на частицы, перенаправить в целительное заклинание, поместить в тело умирающего... Разумеется, только умирающего. Ради царапины этим никто заниматься не станет: энергии на это грохнется куча, можно и самому врачу скопытиться после такой операции. Второй раз уже, Айзен-тайчо, да? Лечите своего... – Ты уже можешь говорить, Гин, – подбодрил его Айзен. На его языке это значило «я приказываю». – Так точ... но... тай... чо... Сти... шок... рас... сказать? – Давай. Расскажи, что тебе от меня нужно? Гин сдавленно засмеялся. Сейчас на границе небытия картина, вставшая перед внутренним взором, была необыкновенно яркой. Переливалась, можно сказать, всеми семью цветами.   …Шарик энергии на ладони безымянного лейтенанта. Шарик души, принесенный из деревни. Розовый отблеск в очках. Колба с чем-то отвратительным. Лес вокруг. А за лесом развалины в Руконгае, где ютились двое подростков – он и Рангику. «Подойдет. Несите еще». Слова, которые ничего не значили для его подельников, и значили все на свете для прячущегося в кустах Гина. «Я снова хочу есть, Гин, – ее веселый голос до сих пор звучал в его голове. – Или не я. Может, это твой ребенок все время просит кушать?» Каждый раз Гин вздрагивал внутри, когда Айзен, улыбаясь, комментировал, что Хогьёку ведет себя «как живой». Он говорил, что в камне есть душа. Знал бы он, чья... Гин решил, что никогда не расскажет Рангику, что случилось. И как шинигами в очках забрал душу их нерожденного ребенка и скормил светящейся сфере. Запретные эксперименты, запретные техники. Безумный ученый и его ужасающее творение – Хогьёку, этот кадавр, собранный из бессчетных частичек душ... Рангику не помнила ничего, когда очнулась у тех развалин, и – как она думала – встретила там Гина в первый раз. Только изредка кричала и плакала во сне… Но ее душа забыла все, что было до. – Всё... Айзен... тайчо. Вы нужны мне... весь. Без остатка... Достаточно... романтично... или нужно... в рифму? – Романтично, – согласился господин бог. – Как ты думаешь, Гин... Мог ли шинигами уровня лейтенанта не знать, кто прячется в кустах и следит за ним? А потом не соотнести след рейацу с той, которую проявило юное дарование, появившееся в отряде? Мог ли лейтенант, который задумал снести всю верхушку власти, не перепроверить, не шпиона ли прислали, и не исследовать тайком район Руконгая, откуда появилось это юное дарование? Я спрошу еще раз: что тебе от меня нужно? Силы возвращались. Силы возвращались стократно! Гин застонал в голос, сомкнув зубы до скрежета, упираясь лбом в пол. Из горла рвался крик. Разрывающее душу чувство... Огромная энергия, превышающая его банкай, смешивалась с той, что наполняла тело. Неужели вот это и есть холлоуфикация? Он об этом не просил! Он – не безмозглый Тосен! Что это – месть, Айзен Соуске? – Или ты позволишь мне рассказать обо всем вместо тебя? – вкрадчиво спросил владыка, наклоняясь над лежащим ничком Гином. Его губы почти касались края уха, а дыхание щекотало волосы. – Ну, слушай. Как будто Гин мог отказаться! Сколько было сочинено историй о несчастной любви? Угораздило же ему попасть в такую. Так уж получилось, что Гин помнил свою земную жизнь. И, в целом, это было единственное, что не упомянул Айзен в своем рассказе. Она была девочкой, которую бедняки-родители продали в столичный бордель. Он – одним из десяти сыновей мелкого феодала. В детстве они играли вместе, но, повзрослев, им пришлось расстаться. Его отец владел холмом и рисовыми полями под ним. Их удел находился в северных провинциях. К сожалению, ни отец Гина не оказался на правильной стороне истории, ни старший брат, которого взяли в отряд Бьяккотай. Приближался 1868 год. Гину должно было исполниться четырнадцать. Войска императора нескончаемым потоком хлынули в их земли, чтобы привести к покорности восставших против властей самураев. Они шли, вырезая целые семьи. «Жестокая судьба!» – наигранно вздохнул бы Ичимару Гин сейчас и состроил бы кривую улыбку. Выжив и оставшись один, Гин бежал в столицу. Рангику прятала его в борделе. Это не помогло – агенты императора обнаружили его, и чтобы не попасть в тюрьму или столкнуться с куда более ужасной участью, они совершили двойное самоубийство. Или тройное – Рангику тогда носила его ребенка. Вот так они и оказались в Северном Руконгае. Это в Сейрейтее все было более-менее благопристойно – в аристократических семьях рождались дети, велась родословная и следующее поколение наследовало фамильные поместья и титулы. В Руконгае нерожденные дети умирали в утробе из-за нехватки рейацу и сразу уходили на перерождение: не самая дурная судьба, если задуматься – без долгого времяпровождения в среде разбойников и нищих. Но вот как раз рейацу-то у Гина и Рангику хватало. Пока в их деревню не пришли помощники Айзена Соуске. Создание вайзарда Уайта из «мертвого шинигами» – их сына с зачатками сознания, подвергшегося холлоуфикации – внедрение в девчонку-Квинси – душа, получившая тело при рождении ее первенца – поздравляю, Гин, ты стал дедушкой! – живущая в рыжем Куросаки Ичиго рыжая душа – как мать была рыжей, обе матери, если точнее... Как ты считаешь, на кого он был бы похож, если бы родился не у Шибы Ишшина и Куросаки Масаки? Откуда он знает, откуда он знает, откуда он знает..? Пока Айзен рассказывал все – всю правду, всю тайну! – Гин беззвучно кричал сквозь сжатые зубы. – Я убью его, – тихо сказал Айзен над его затылком. – У тебя на глазах. Куросаки Ичиго. Холодный ужас и кипящая ярость – красивое сочетание. – Не... – зло выдохнул Гин. – Не хилая у вас... фантазия... Айзен-тайчо... Он будет отрицать до последнего вздоха. Сто с лишним лет отпирался – и еще немного потерпит. Он не должен показывать свою слабость. Ради нее. Ради них обоих. Айзен безжалостен. Он убил бы Рангику, прояви Гин к ней какие-то чувства. Поэтому Гин и держался от нее подальше. Поэтому и… – Это ваш фетиш, владыка… рыжие девки? Так... приказали бы – и я бы с Орихиме-тян вам тако-о-ой спектакль разыграл! А если бы мы Рангику поймали, то и подавно! – выплюнул он. – Она бы визжала от восторга, драная кошка… Он блефовал. Снова. Убедительно? – Прекрасно, Гин, – похвалили его. – Значит, я ошибся? И ты не станешь мне мстить? Сядь и посмотри на меня. Айзен не ждал реакции. И это была не просьба. Он потянул Гина за плечо, и тот сел. Руки все еще были стянуты за спиной заклинанием. Но теперь Гин чувствовал в себе достаточно рейацу, чтобы попробовать разорвать цепи. Просто не пришло время. Айзен поддел пальцами его подбородок и вздернул голову вверх, чтобы увидеть лицо. Ни единого следа крови. Гин приоткрыл один глаз. Сейчас Айзен, даже в изменившемся облике, не выглядел так ужасно, как вначале. Адаптация прошла успешно. И – кажется – Гин пока оставался полноценным шинигами, без какой-либо маски. Или Хогьёку на него не подействовал. Возможно, это и была цель эксперимента Айзена? Убедиться, что душа, заключенная в Хогьёку, не причинит вреда «создателю», если действительно в нем присутствует часть его нерожденного ребенка? Или же он передумал создавать из Гина вайзарда. Или просто поделился силой. Сейчас она зашкаливала. Что это – подготовка к финальной битве? Или извинение за совершенное больше века назад преступление? …Иногда Гин спрашивал себя и не находил ответа: намеренно ли Айзен охотился в Руконгае за нерожденными детьми или так получилось случайно, когда он высасывал сильные души, способные стать шинигами? Иногда он хотел простить Айзена, ибо тот не ведал, что творил… Но зачем обманывать самого себя? Этот ведал. Зачем? Зачем весь этот спектакль и задушевные разговоры? Даже про Ичиго не забыл... Гин скривил лицо в усмешке. Пытаешься спровоцировать меня на атаку? Почти получилось. Я мог бы избавиться от пут, напасть сейчас, но… Но пока Айзен на пике своей силы, действовать в лоб неразумно. Разумно ли вообще пытаться действовать? Нет, конечно. Но вопрос не в логике. Вопрос в том, когда и куда нанести удар. Он так и не нашел его слабое место, а финал уже завтра… – Какое будет следующее пожелание, о владыка? – Гин закрыл глаза и широко улыбнулся. – Или вернемся к гигаю? – Считаешь, что я сумасшедший? – Не более, чем я сам, – он пожал плечами – насколько мог со скованными-то руками. – Это нас и сближает, не так ли? – К сожалению, только до тех пор, пока кто-то из нас не вернется в нормальное состояние. – Тогда... можно повременить с таблетками, которые психиатр прописал? – Гин рассмеялся и облизнулся жадно. – До той поры? Айзен улыбнулся в ответ: – Открой рот, Гин. Ладонь подхватила голову под затылок, чуть сжала. Айзен пропустил светлые волосы сквозь пальцы. Прикрыл глаза от наслаждения. Гин умел доставлять удовольствие и ртом тоже – особенно, когда молчал.  «Ты всегда был чересчур честен, – думал Гин. – Только это бесполезно – ведь никому не нужна твоя честность. Она пугает. Никто не хочет слушать тебя, Айзен Соуске. Да и я только делаю вид». Маскарад продолжался. ...Когда же это началось? Еще в пятом – да, в пятом, когда Гин из долговязого подростка стал превращаться в молодого мужчину. Некрасивого, нескладного, но даже на такого за чашечкой саке стали вешаться недавние студентки, появившиеся в казарме. Наверное, их толкнула любовь к погонам – все-таки лейтенант. Или проиграли спор. Да неважно что – вот только Айзен стал свидетелем, как юным чаровницам его лейтенант чуть не перерезал глотки. Больше не лезли. «Так нельзя, Гин. В Руконгае есть квартал с чайными домами... – предложил ему капитан. – Там тебя научат, что делать. Деньги спиши из отпускных». «Новое задание, тайчо? – пошутил Гин. – Без вас не пойду. Стра~ашно...» Страшно неприлично, – хотел сказать он (да и Рангику ему за это оторвет что-нибудь), но Айзен перебил: «Хорошо, пойдем вместе». Дошутился. Приказ есть приказ. «Гоменна~, Рангику. Сегодня мы с тайчо идем в бордель... Хм, почему-почему, для расследования, вот. Принесу самое вкусное саке оттуда. И платье. Ты же хочешь платье? Нет? Шарфик хочешь? Хорошо, шелковый, я понял. Розовый. Эй, чего придумала – в следующий раз пойдем вместе?! Никаких борделей!.. Не пущу!» Больше никогда не пущу. «Рангику, я обещал тебе никогда не покупать любовь».  Я не обещал не продавать. От реки поднимается туман. Горят фонари, звучит музыка. «Почему ты не смотришь на женщин, Гин?» Как трудно отвечать на этот вопрос, но ответить нужно, иначе последует другой вопрос, еще сложнее: «Мацумото Рангику... кто она тебе?» «Айзен-тайчо, хотите верьте – хотите нет, но я вообще-то по части мужчин. А Рангику – кошка дурная, ходит за мной, потому что я ее якобы от голода спас. А я просто потыкал пальцем, чтобы проверить, жива ли. А она возьми, да и окажись жива. Пришлось подкормить хурмой. Вот так и прибилась. Клянусь, только пальцем потыкал!» Где-то за расписной стеной играл сямисен и слышался заливистый женский смех. А в комнате, где они вдвоем, капитан и лейтенант в простых летних юката, шелковые подушки на полу, низкий столик, полутьма и запах душистого чая. За окном, за полуопущенными полупрозрачными занавесками из тростника, веранда, увешанная красными фонарями, и в пруду под ней плещутся карпы. «Интимная атмосфера, никто не подслушивает, – Гин обвел комнату взглядом из-под ресниц. –  Все вокруг так заняты. Хотите обсудить следующую стадию холлоуфи...» «Почему-то я был уверен, что мужчины тебе не нравятся, Гин», – перебил капитан, не сводя с него пристального взгляда. О, как много вариантов для ответа! Вот это интересная игра. На какой мы стадии? Шелка? Стали? Бархата? Впрочем, всегда есть вариант «не отвечать». Гин поставил чашку на стол, подполз к Айзену на коленях. Ползти-то недалеко, лишь столик обогнуть, но вот юката, перехваченная слабым поясом, может и чуть больше распахнуться, показать белое колено... И взгляд Айзена мельком ныряет вниз. А потом проходится одним росчерком, словно кистью из беличьего меха, по ослабленному вороту, оставляя курсив... Оставляя навечно шрам. Проклятый мастер каллиграфии! Он изрисовал ему этими иероглифами все тело – и взглядами, и прикосновениями, расставляя знаки препинания укусами и ногтями. ...Это больно. Это оказывается даже больнее, чем Гин думал. Но потом удовольствие еще острее – тоже, чем он думал. Наверное, потому что смертельное. Как яд. Капелька – для лечения, но весь флакон разом... Гин слышал от некоторых, кто помнил свою смерть, как в последнюю секунду приходит экстаз. Это мозг выбрасывает гормоны удовольствия, чтобы затмить сознание и облегчить переход. Или они просто хвастались, брехуны... Ничего подобного лично он не испытывал. Целоваться в первый раз в той комнате было примерно, как находиться между жизнью и смертью. «Я ведь не солгал, Айзен-тайчо?..» – запыхавшись. В кои-то-веки тот не отвечает сразу. Просто водит костяшками пальцев по острому белому плечу, и в глубине его глаз плещется что-то тайное, размытое и неоформленное. «Я оказался прав, Гин. Ты – что-то невероятное». Да, он смог. Десятилетиями подбираться все ближе и ближе, и вот – наконец-то! – змея свернулась кольцами на груди. И Айзен как будто и не замечает, что пригрел ядовитую гадюку. Смог! Смог ли?.. В подъезде было все также сыро, холодно и темно. Насмешливая надпись «эвакуационный выход» тлела призрачно-зеленым, как луна на картине того художника-экспериментатора с похожим на Квинси именем из северной страны... Север, пронизывающий холод, снег – история всей его жизни. Гигаи на полу – насквозь ледяные. Один так вообще голый. А Гину было жарко. На коже собралась испарина. Капли пота покатились вниз, оставляя блестящие дорожки. Айзен лежал на полу на спине в собственном гигае, расслабленно закрыв глаза. Кукла изменилась под его новую внешность: длинные пряди были раскиданы в стороны, мускулистый торс обнажен и в центре груди горел Хогьёку. Гин двигался плавно на его бедрах, зажимая бока коленями и разве что не матерясь сквозь зубы. Его так и не освободили от пут. Кто-то кайфует, понимаешь ли, а кто-то пашет за двоих! Взгляд не отрывался от Хогьёку. Что ты, дерьмо ты волшебное, светящееся?! Как тебя выковырять? Зубами выгрызть? Чья в тебе душа, есть ли она? Если есть, как ты смеешь слушаться Айзена после всего, что он сделал и сделает? Да я хоть зубами, хоть... – Гин, я видел твой банкай и знаю его секрет, – Айзен открыл глаза и приподнял голову. – Что еще ты можешь мне сделать? А ведь он твердый, сука, как камень, и как только может в таком состоянии языком шевелить! Гин чуть ли не зарычал от злости. – Айзен-тайчо, я многое могу, я гибкий... – и, продемонстрировав чудеса эквилибристики, одновременно ставя под сомнение наличие у себя костей, Гин наклонился вперед со скрученными за спиной руками и впился губами в его губы. Все вредное – сладко и вызывает кариес. Или сладкое – вредно? Что-то в этом роде говорил Кира Изуру, пряча от капитана сушеную хурму. После поцелуев с Айзеном, по логике лейтенанта третьего отряда, Гин подозревал у себя не меньше, чем пульпит. Айзен сел, избавив Гина от неудобной позы, и обвил руками его плечи. Прижал голову ближе, углубляя поцелуй. Языком. Зубами. Как в последний раз – прямо слово! Обнял так, что весь воздух из легких вышел. Хогьёку на ощупь был полированный и источал холод. Гин рефлекторно дернул пальцами. Близко, да не схватишь. Попробовать вырваться из пут с помощью заклинания? ...И найдут их потом Ичиго с Урахарой вот в такой интересной диспозиции и мертвых... Хи-хи. Если бы. Да хватит, воздуха уже не хватает! Неужели вот так и убьешь? Ан нет. Отпустил. Выдох в плечо Гина. Пара резких движений бедрами – и все. Хорошо ему… Ну, моя очередь, не так ли? Сделайте одолжение... И что вы там говорили про мой банкай? Когда я успел проколоться? Или снова бесстыже брешите, владыка? Пальцы Айзена сомкнулись на члене. Да, вот так хорошо, продолжаем... Наверное, так и трахаются шлюхи: представляя, как затягивают шелковую удавку на горле того, кто за них заплатил. Иначе – можно с ума сойти от такого представления. Продолжаем, Гин, думай! Надо найти его слабое место. Вот что принесет удовольствие круче оргазма. Впрочем, сегодня можно и совместить. Ладно, Гин – он вынашивает планы расправы и мести. А Айзену-то зачем трахаться с бывшим лейтенантом? Гин лениво запрокинул голову, позволив сладострастному стону вырваться из груди. Это было необязательно, и так было понятно по крепости стояка, что ему приятны манипуляции, но он знал, что Айзену нравится. Всем нравится, когда громко. Айзен бросает взгляды на его горло не просто для того, чтобы задушить (хотя эту вероятность отбрасывать он не стал), поэтому и носил вырез поглубже... Что ж, у каждого свои фетиши... Ну вот он оказался фетишем владыки, кто бы мог подумать, смешно. Смейся, Гин. ...Фетишем или..? Гин почувствовал приближение дрожи. Все мышцы в теле напряглись. Руки дернулись, пальцы схватились за воздух, да из пут, расставленных Айзеном, не так-то и просто было выбраться. Фетишем или..?! Именно сегодня, именно в Каракуре, именно так. Давай же, Гин, сложи два и два и получи, наконец, четыре! На некоторые вопросы он никогда не дождется ответа, но ему не нужны некоторые, ему нужен один единственный!.. Он кончил, тяжело дыша, хрипло дыша. За закрытыми веками плясал фейерверк. Ох, до слез из глаз. ...или слабостью? – Тебе понравилось, Гин? Теперь ты выдержишь мою трансформацию. Айзен вышел из гигая – уже в нормальном амплуа «владыка Уэко Мундо, прядка, стальной взгляд, на боку зампакуто», встал поодаль и убрал заклинание, и Гин со вздохом облегчения понял, что снова может пользоваться руками. В ушах шумит, а на виске бьется венка. Мокрые волосы лезут в глаза. В Лас Ночес сейчас такие игры опасны – там Кучики, Зараки, Унохана и Куроцучи. И вся Эспада. А Ичимару нужно подготовить к завтрашнему действу. И прояснить для себя мотивы Гина, чтобы знать, ожидать ли ножа в спину. И бонус – сбросить напряжение в сексе. Так Гин считал две минуты назад. Теперь он видел другое. Четко видел. Айзен не бросит его в битву с Готеем. Не позволит убить. Оставит его в живых во время эволюции – не зря сюда притащил, позволил увидеть, прочувствовать и адаптироваться. И пойдут они дальше вместе... до Куросаки Ичиго. Есть вариант, что Урахара что-нибудь придумает, чтобы остановить воплощенное безумие – но знает ли Урахара, что Айзен слился с Хогьёку..? А если нет? Значит, Куросаки Ичиго. Но мальчик еще такой мальчик – он не готов столкнуться лбами с Айзеном Соуске, не готов к его речам – какие бы гены... Да к блядям сейрейтейским все гены, рейши и прочую наследственность! Даже если ему досталось что-то от Гина, он – невинный ребенок, и умственными извращениями наравне с Соуске не страдает (и не наслаждается) – то есть, нет у него никакого иммунитета для мозгов! Как, интересно, будет выкручиваться из этого его земной папаша? Должен ведь понимать всю глубину пропасти, которая разделяет... Отвлекаешься, Гин! Слабость Айзена Соуске. Наконец-то нашел. Спустя столько лет – и это оказалось так очевидно, что даже смешно! Айзен хочет, чтобы ты выжил. Чтобы ты отказался от своего самоубийственного плана мести. Ведь такое тебе никогда не приходило в голову. Ни тогда, в борделе, ни… А ведь ты пытался, Айзен Соуске... Много лет пытался убедить меня. Но – бесполезно говорить с тем, кто не хочет слышать. Бесполезно спрашивать у того, кто не хочет отвечать. Бесполезно пытаться остановить того, кто твердо решил отомстить. А также спасать его, лечить, делиться с ним секретами и рейацу, тренировать, объяснять свои мотивы, вести за собой, спорить и провоцировать, пытаться вбить послушание (и обожание, и ужас), и ласкать без устали – все это бессмысленно и не изменит ничего. Ни-че-го. Даже попроси ты прощения за то, что натворил, – нет, я пойду до конца. До самоубийственного. И ты это понимаешь, владыка. И ничего не можешь сделать. Ты не сможешь спасти того, кого любишь. Я убью этого человека. Даже если этот человек – я сам. Неужели я смогу наконец-то отомстить?.. – Вы так многогранны, Айзен-тайчо... – с язвительным смешком Гин наклонил голову в поклоне, не слезая с куклы. – С какой стороны ни посмотри, все идет по вашему плану. Как мне отблагодарить вас? Нет – есть идея получше. Я заставлю вас убить меня своими же руками. Краем глаза он заметил, как кукла приняла тот же облик, что оригинал – за минусом одежды. Интересная синхронизация. Его собственный гигай валялся рядом в человеческом виде – в пальто. Очевидно, что версия «Ичимару Гин» была не настолько прокаченной. Как бы то ни было, оба манекена представляли собой хорошенькое зрелище. Кто наткнется на них в темноте – тот клиент ближайшей психушки. – Сделаешь это после всего, Гин. Если захочешь. Мы возвращаемся. Гигаи больше не понадобятся, брось их. Открой гарганту. – Хай-хай, Айзен-тайчо... Пятый отряд спрятался от дождя под навесами и в казармах, и только часовые стойко торчали у ворот, промокая до нитки и с надеждой ожидая смены. Капитан третьего отряда уточнил у рядового местонахождение начальства и исчез в шумпо. По доскам энгавы стучали капли косого июньского дождя. Гин оставил на улице мокрую хаори рядом с хаори капитана пятого отряда, стянул промокшую обувь и носки и неслышно отодвинул створку двери. В пустом додзё Айзен сосредоточенно отрабатывал ката с деревянным боккеном. Гин оперся плечом о раму, сложил руки на груди и остался наблюдать из-под прищура. Такая редкость – увидеть Айзена в зале для тренировок, а не за столом с набором для каллиграфии. Или в лаборатории в окружении мерцающих экранов, но это – т-с-с – страшный секрет. Гин задержал взгляд на мускулистых руках. Не подвязанные рукава черного кимоно взлетали от каждого удара, спускались до плеч при высокой стойке, обнажая крепкие загорелые руки по самые бицепсы. Волосы на висках намокли от пота. Очки мешались, но Айзен не спешил их снимать. Сколько раз они тренировались вместе? Сначала как учитель и ученик, потом как спарринг-партнеры. Он не сумел бы подсчитать. Это помогло ему стать одним из лучших в Готее в обращении с мечом. Даже Зараки Кемпачи оценил, когда в дружеском поединке Шинсо чуть не перерубил его надвое. Теперь Зараки записался в приятели и требовал второго раунда. Смешной. Отточенные верные движения рук – от плеч до запястья. Правильная поступь. Босые ноги. Гин неосознанно водил взглядом по его телу, говоря себе, что оценивает скорость и точность движений, но на самом деле любуясь. Ни одной ошибки. Даже не подгадать, куда ударить – Айзен не открывался для атаки. Крепко сжимал пальцы вокруг рукояти боккена, выписывая идеальные движения запястьем. Он очнулся, когда до него донеслось: - Что-то случилось, Гин? - А… да нет, Айзен-тайчо. Просто… Айзен остановился и вытер тыльной стороной ладони лоб, откидывая волосы. - Позвольте?.. - ноги сами понесли его вперед. Гин остановился перед капитаном и протянул руку к лицу, обмотав ладонь рукавом. Промокнул пот на лбу и висках и внезапно стянул с него очки. Айзен потянулся за ними, но Гин перехватил его запястье. - Никто не видит же, - напомнил он со смешком. – Мы одни. Закройте глаза. Айзен послушался. Гин вытер его лицо. Зачесал шутливо волосы назад. Черная мешковатая форма без хаори напомнила о далеком времени, когда Айзен был лейтенантом. Почти ностальгия. – А вам идет, - довольно сообщил он. – А вот этот балахон – совсем не к лицу, - он опустил ладонь ему на плечо, оценив бицепсы, и предложил: – Надо что-то… пофигуристее. - Ты говоришь так, будто тебе нравится моя фигура. - Нравится… - это было почти искренне, но спрятано глубоко под саркастичным тоном. Чего у этого убийцы было не отнять, так это красиво сложенного тела. – А вы сомневались… тайчо? Точно ностальгия. - Что ты задумал? Взгляд упал за спину Айзена, где у стены с зарешеченным окном стояли в ряд тренировочные синаи, боккены и коварная Кьёка Суйгецу. - Окажите честь… Сразимся? Вот только позвольте всласть насмотреться… - Гин зажал губами дужку его очков, чтобы освободить вторую руку, и взялся за узел оби на животе. Встретился взглядом с карими глазами и потянул концы узла. Айзен ничего не сказал и даже не пошевелился. Гин распутал белый пояс до конца. Теперь хакама и косоде держались на завязках – тоже в несколько слоев, но уже легче. Он положил руки на ворот и взглядом спросил разрешения. Кончики губ Айзена приподнялись: - Любопытно. Любопытно ему. Ну что ж… Гин ослабил ворот и потянул полы черного косоде наверх. Стянул с плеч, оставив капитана в белом нижнем кимоно и черных хакама. Отнес все к стене и бросил сверху на гору одежды его очки. Выбрал два бамбуковых меча и вернулся к Айзену. - Условие… - предложил Гин с улыбкой. – Проигравший снимает часть одежды. - Ты снял с меня уже три. - Я просто уровнял шансы. В отличие от некоторых, у меня под хакама ничего нет, - он протянул синай Айзену. - Не хочешь надеть защиту? – предложил тот, отходя на расстояние для поклона. - A нужно? – с усмешкой. Они поклонились друг другу и встали в боевую стойку. Гин знал, что Айзен не будет нападать первым. Он будет присматриваться к тактике противника, а потом вымотает его, заставив атаковать бессчетное количество раз, зная, что его защита – идеальна. Но если они начнут действовать по привычной схеме, то бой станет ожидаемо скучным. - Атакуйте первым, - сказал Гин. – Вы и так потеряли косоде. А мне надо заново привыкнуть к мечу такой длины. Из открытой двери потянуло сквозняком, что принес одуряющий аромат мокрой зелени из внутреннего сада, теплой прелой травы и цветов. Закружилась голова. Слишком жарко для того, чтобы в саду остались распустившиеся гроздья асиби – символа отряда, но их запах стоял, как дежавю: острота гвоздики и сладость корицы с чуточкой мускуса. Ядовитые цветы. Запах пятого отряда. Притупляющий боль и отпугивающий горе. Пряный мужской запах. Первый удар в голову – Гин поставил блок – и следом за ним рассекающий, сбоку. Это была самая простая атака – даже новички умели уходить от нее. Первое касание, чтобы почувствовать меч противника. Айзен бил почти невесомо. Рассчитывал, что это будет долгий поединок и хотел поберечь силы? Или… Гин успел отпрыгнуть из-под неожиданной атаки со спины, снова прикрываясь блоком. В запястьях болезненно отозвалась вибрация от схлестнувшихся мечей… А вот это было мощно, Айзен-тайчо! Если бы был новичком, то не удержал бы меч! - Вы так сильно хотите увидеть меня голым? – Гин увеличил расстояние между собой и Айзеном и раздвинул губы в злой улыбке. - Ты бы не простил, если бы я играл в поддавки. - Верно, - кончики синаев замерли на расстоянии атаки. - Киай! – Гин с громким воплем и всей яростью бросился вперед, нацелив меч в горло. Воздух был пропитан дождем, но не приносил прохладу. Через несколько минут спина взмокла. Шея Айзена блестела от испарины. Гин невольно засмотрелся… Синай легонько полоснул по предплечью – Гин не успел уклониться. - Ранен, - сообщил Айзен. Надо же, не «перерубил». Бамбуковый меч не имел острого лезвия, но по правилам боя тренировочные удары засчитывались, как настоящие. Гин согласно кивнул и дернул завязки оби, избавляясь от собственного пояса. Бросил его в лицо противнику в качестве отвлекающего маневра и кинулся в атаку. В отличие от капитана, он не собирался копить силы. Он пришел сюда, чтобы израсходовать их до конца! Удар – блок. Удар – блок. Еще удар..! Айзен шагнул в сторону, чтобы перегруппироваться для защиты. Нет, не уйдешь! Гин с почти звериным оскалом размахнулся… и напоролся на острие меча горлом... Или мог бы – если бы Айзен мгновенно не шагнул назад. - Убит, - сказал он. К демонам! Жарко, как в Аду! Гин выдрал верхнее косоде из-за пояса. Отбросил в сторону, тяжело дыша. Теперь они были одинаково одеты. Или раздеты. Вот сейчас бы остановиться и задуматься, какую тактику применить дальше… Но есть ли смысл? Разве с Айзеном получится придумать что-то одинаково гениальное? Гин снова перекрестил синаи, демонстрируя намерение биться.  - Ты нетерпелив, - предупреждающе. В ответ – замах в голову, а потом по левой руке – обманка – шаг вперед и полоснуть по животу… Шершавая рукоять натирает мокрые ладони. Сжать крепче – не смотреть на меч – взгляд глаза в глаза – дыши ровнее – удар, еще удар. Шаг назад, шаг вперед, скрестить клинки, навалиться всем весом неожиданно, почти сталкиваясь головами… Айзен по классике сделал два шага назад, вынуждая Гина потерять равновесие… и натолкнулся спиной на стену. Не ожидал, что оттеснили так далеко? Гин расплылся в улыбке, удерживая гардой синай Айзена, чтобы тот не имел возможности нанести удар, и, напрягшись, с силой опустил меч с намерением полоснуть по шее. Айзену некуда было уклоняться, и поза не позволяла воспользоваться блоком. Но он мог ударить оружием в ответ плашмя, пользуясь преимуществом в физической силе. А у них не было защитных перчаток. Гарды прошлись по костяшкам пальцев у обоих, сдирая кожу до крови. Острием меча Гин слегка задел шею – Айзен отклонил голову и полоснул синаем по груди бывшего лейтенанта. - Ра~нен, - протянул Гин, чувствуя, как дрожь удовольствия пробежала по спине. Содранные костяшки зудели и кровили. Но плевать! Все тело было напряжено и звенело, как струна. Он сделал шаг назад, не чувствуя ног. Все, что ниже пояса, превратилось в огонь. - Ранен, - признал Айзен. Он перехватил синай и поднес руку к губам. Слизнул кровь с поцарапанных пальцев. Гин, словно зачарованный, не мог оторвать глаз от его языка. Айзен поставил меч к стене и взялся за ворот косоде, оттянул, намереваясь избавиться от одежды. И тогда Гин поставил свой меч рядом и шагнул к нему. Вцепился всеми пальцами в его влажное косоде и дернул ткань вверх, оголяя живот. Ладони скользнули по мокрым кубикам пресса и груди до самых ключиц, распахивая ворот, стягивая с плеч рукава. - Я помогу… Айзен-тайчо… - они стояли так близко, что чувствовали тяжелое дыхание друг друга. И только в такие моменты Гин имел право прошептать: - Соуске… Он бросил одежду к ногам и с нескрываемым удовольствием окинул взглядом мускулистый торс. Загорелая кожа блестела от влаги. Как же красиво… Почему Айзен не ходит в таком виде всегда? Пусть Гин был равнодушен к мужчинам, но этот вид… И угадывающийся стояк под плотными хакама... Ради такого зрелища Гин мог бы простить ему… Что там он хотел простить? В такие моменты и у него, в противовес всякой логике, между ног было жарко, твердо, а в голове благословенно пусто. Айзен в ответ одной рукой резко выдернул косоде Гина из-за пояса, обнажая впалый живот. В его кулаке затрещала ткань. Гин и сам не мог сказать, почему этот звук прозвучал в ушах, будто песня. В сочетании с насквозь пронизывающим взглядом карих глаз. Гин покачнулся вперед – или его притянули? - и Айзен опустил взгляд к его губам. Где-то, словно в другом мире, раздался безмятежно-счастливый крик: «Айзен-тайчо!», и на пороге додзё возникла Хинамори Момо. Девчушка так и застыла с открытым ртом, не в силах отвести взгляда от открывшейся ей картины. Смотрела она, разумеется, не на Гина. Вернее, не замечала совсем. Ичимару-тайчо для нее просто не существовало. Ее взгляд приклеился к кубикам на животе Айзена. - А-а-ах… - начала она, быстро заливаясь краской от ворота кимоно к щекам. В два счета Гин подхватил свой синай и оказался рядом с ней. Взмах рукой – доведенная до автоматизма Хакуфуку – и лейтенант Хинамори сползла по раме на пол без сознания. - Гин… - Пусть думает, что ей приснилось, - зло бросил в ответ на укорительный тон. На краткий миг Гин почти поверил, что Айзен хотел спасти своего лейтенанта. Он обернулся уже в боевой стойке. – Мы не закончили, тайчо. Удар – блок. Прыжок назад. Взгляд в глаза. - Нечестно, Гин. Ты так и не снял косоде. - Кто сказал, что будет честно? – радостно оскалился в улыбке. Поймет ли Айзен? - Вот как? Удар – блок – удар. Гин прижался спиной к стене, загнанно дыша. Дистанцию для боя держать он, похоже, разучился. Непривычно сражаться обычной катаной. С вакидзаши все по-другому – когда есть шанс подступить близко, можно нанести незаметный удар. Запястье болело – вывихнул поди. Синай валялся поодаль. Но это было неважно. Главное, что капитан все понял правильно. …Гин подставлял свое горло, губы, уши – все что можно! – под безжалостные поцелуи. Айзен сдавил его торс в руках. Так как нужно. Мускулы перекатывались под блестящей бархатной кожей. Гин сжал в ладонях его ягодицы и притянул за бедра ближе. Восхитительно твердый. Дурея от каждого мгновения, Гин оторвал одну ладонь от задницы и запустил в прорезь хакама, сжав сквозь ткань его член и уверенно заскользил кулаком вверх-вниз. Словно груда одежды лежала у дверей девочка-лейтенант, не слыша и не видя ничего вокруг. У стены додзё ритмично двигались две фигуры, слившиеся в одну. Широкие хакама Гина были спущены с бедер и свисали с ноги, вздернутой повыше, к поясу Айзена. Капитан крепко держал Гина под коленом и под бедром. Гин ерзал плечами по стене, выгибаясь и кусая губы. Худые руки обхватили его за шею и голову, острые локти впились в мышцы на спине. Почти повис на нем, позволяя трахать себя так глубоко, как только возможно, подаваясь навстречу резким движениям. Больно – хорошо! И хорошо тоже – больно! Гин накрыл ртом его губы, всосал нижнюю между зубов и прикусил. Член внутри стал еще тверже. Он провел с силой ногтями от шеи вдоль хребта, оставляя отчетливую малиновую царапину. Ощутил вкус крови во рту. «Сильнее». И чуть не завыл от невыносимой смеси боли и удовольствия, когда его с силой вбили в шершавую стену. Все мышцы напряглись в протесте, адреналин бросился в вены, и между ног стало мгновенно жарко. Он кончил, хрипло матерясь и содрогаясь от разлившегося внутри наслаждения и смеха с привкусом сумасшествия. Его губы были алыми от крови, запах ее бил в нос и щекотал нервы. Айзен дал ему сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы прийти в себя, и продолжил трахать у стенки, пока не кончил сам.  Дождь ритмично барабанил по крыше и по веранде. Капли отскакивали от поверхности, рассыпая вокруг брызги и облачка пара, насыщая воздух влагой и запахами пьяных от воды цветов… Хорошо, что такие моменты были так редки. Иначе бы… – Коросе, Камишини но яри. Он бил не столько в сердце Айзена Соуске, сколько в свое. Чтобы выдрать с корнем то, что не должно было прорасти. *** …Интересно, победил ли Куросаки Ичиго? Гин сделал все что мог. Своей смертью он хотел ослабить Айзена до решающей битвы с Ичиго. А перед этим – промыл мозги детенышу, чтобы не расквасился на полпути. Последнее, что он почувствовал, было неимоверное давление смеси рейацу. А потом боль стихла и наступила темнота. Она все длилась и длилась. Странно, что пришлось умирать так долго. Пока вспомнил всю прошлую жизнь, пока промелькнули кадры из настоящей и последние титры с размашистой подписью от Кьёка Суйгецу от плеча до бедра наискось... Руку-то за что? Не рассчитал силы?.. Нет, надо решительно заканчивать с этой дурной привычкой сохранять память о бывших жизнях, Ичимару Гин! На то они и бывшие! К чему пытаться найти там что-то хорошее? Оно, если и было, то все сорняком заросло... Осталась только злость. Рангику – дура, куда полезла! Не был бы беловолосым – поседел бы тут же, едва она возникла перед Айзеном Соуске на проклятой улице в Каракуре. А ведь у него почти получилось отомстить... Но только почти. И почему Хогьёку не слушался его? Должен был! По всем прогнозам – должен был! Ведь ему скормили душу их ребенка. Разве дети не обязаны слушаться родителей? Что за самодеятельность – почему он решил исполнять только желания Айзена? Как насчет желания Гина? Гин зашелся в истерическом смехе. Ах, его желание! «Умереть всем назло». Ударное такое желание, ни разу не избитое, ага, ничем не хуже «покорить мир». Злоба, выпестованная годами... Но дурное создание Хогьёку не выполняет подобных просьб. Оно бессмертно и может поделиться только бессмертием. Ошибочка вышла, Ичимару Гин. Вся твоя жизнь – ошибка. И трагикомедия, честное слово. Чем еще объяснить то, что он увидел, приоткрыв глаза? Чем еще объяснить слуховые галлюцинации, от которых пополз холодок по коже? «Проснись, Гин. Есть разговор». Этот голос! Он, что, еще способен слышать? «Предваряя твой вопрос – да, Куросаки Ичиго вчера победил. Формально. Урахара притащил печать и закончил им начатое. И теперь я – как бы выразиться покорректнее? – сменил место жительства с Лас Ночес на Мукен. В принципе, если поставить диван и чайник, то и тут неплохо». Что? Заскрипела железная дверь, и полоска дневного света разрезала сплошную мглу. Гин широко распахнул глаза в изумлении. Он думал, что он – умер. Или что эти мысли – бред умирающего. Погоди, у него же руки нет и во-о-от такая рваная рана должна идти через всю грудь. А где же боль... Стоп. И правда больно. Все затекло, и от этого больно. Он не может пошевелить руками – бакудо. Но руки-то на месте! Щель света расширялась – кто-то с той стороны бился в дверь плечом, пыхтя и чуть ли не всхлипывая. Взгляд смог выхватить детали окружения – а остальное подсказали ощущения. Знакомый бетонный пол и эвакуационная лампа под потолком. Пустой холодный подъезд. Под Гином валяется кукла неживая версии «Айзен Соуске в Уэко Мундо»: то есть прямо сцена из вчерашнего дня, только владыки точно здесь нет – его вообще нигде нет в Каракуре... Да, похоже Гин действительно сейчас в настоящей земной, будь она неладна, Каракуре, где гуляли перед битвой! А руки связаны тем же самым заклинанием. – Гин! – крикнули истошно за дверью. Лучше бы он умер, чем предстать перед ней в таком виде. А почему он не умер, кстати?.. Рана на груди – Гин приподнялся насколько мог, опустил подбородок и сощурился, напряженно вглядываясь, – затягивалась прямо на глазах. Как?.. Твою мать раком через перила! В него вливали исцеляющее заклинание через оковы за спиной и через – сейчас будет смешно! – через стояк у куклы! Айзен-сука-тайчо и его злобное чувство юмора! Синхронизация энергий, кайдо, что там еще..? Гигая Ичимару Гина не видно нигде… Так вот кто лежит там, наверху, трупом! Когда их успели поменять местами? Ладно, он жив. Ладно, предположим, какое-то хитрое заклинание, которое впечатал в него Айзен (например, чтобы следить за подельником) могло перебросить умирающее тело сюда, а гигай со всеми следами повреждений (синхронизация, чтоб ее! или все же Кьёка Суйгецу?) – на поверхность. Далеко и не надо было – настоящую Каракуру шинигами перенесли в Общество Душ вместе с этой комнатой, а улица, где Гин умер... Да прямо возле этого дома его и оставили! Здесь был заранее подготовлен лазарет, схрон заклинаний – разумеется, самых-самых запрещенных, по высшему разряду, – и припасены нужные объемы рейацу, видимо, в айзеновом гигае... Тоже синхронизация? То есть, весь спектакль с посещением Каракуры до финальной битвы был нужен, чтобы организовать операцию «Отступление, план Б»? Гину ли не знать, на что способен злой гений Айзена Соуске! Но откуда он мог знать, что Гин собирается совершить самоубийство? Неужели вчерашний разговор натолкнул его на… «Значит, я ошибся? – спросил владыка. – И ты не станешь мне мстить?» Гин не ответил «нет». Это была ошибка. Он обращался к Айзену мысленно. Это была весьма грубая ошибка. Голос звучит по памяти, и Гин только-только начинает понимать. Он не верит, что Айзен научился читать мысли окружающих, хотя иногда появлялось такое ощущение, и не у него одного. Гин никогда не признавался, даже если капитан угадывал все слово-в-слово. С хорошей долей анализа и внимательности можно понять, о чем человек думает. По поведению и взгляду, по движению губ. Это редко получалось с Айзеном и всегда легко получалось с Изуру. Но Гин знал, что он не телепат, и Айзен не был телепатом... У него зашевелились волоски на загривке – звериное чутье, атавизм, чувство, словно кто-то смотрит тебе в затылок... Неприятное чувство. Нельзя читать мысли, но можно общаться с помощью рейацу. Неужели Гин прокололся на такой мелочи?! Айзен знал, что Гин задумал, и не дал этому случиться. Гин заскрежетал зубами и почти захотел лбом впечататься в грудь куклы. – Позвольте мне помочь... – услышал он знакомый голос за заклинившей дверью и акцент, который ни с чем не спутаешь, и у него чуть не встали дыбом волосы. Урахара! – Я чувствую там его рейацу..! – Да-да, очень интересно. Посмотрим... Скрежет металла был оглушающим. Кажется, раму пытались вырвать из стены. Свет ходуном заходил, высвечивая детали весьма неприличной сцены, что там была разыграна. Гин сидел верхом на гигае, и оба при этом были нагишом, и никакой одежды в поле зрения не видно. Запасов рейацу – дофига, но ни одних штанов рядом нет! Упущение, Айзен-тайчо. Урахара и Рангику... Хорошо, что их только двое. Интересно, как будут докладывать Совету 46, в каком виде поймали Ичимару Гина? Или не будут? Может, запихнут в гигай от греха подальше и отпустят на все четыре стороны? Зачем им такой капитан... верхом на х... Хм! Что сказать в свое оправдание? «Самое время кричать «насилуют!» – пошутил до озноба знакомый голос откуда-то изнутри черепной коробки. Гин замер. Снова это чувство, будто кто-то дышит у затылка. Айзен... тайчо? «Яре-яре. Тебя удивляет, что я могу разговаривать с тобой с помощью рейацу? Которой в тебе от меня добрая половина? Зря я тебя лечил, что ли, Гин?» Где вы? – Гин повернул голову. «Не ищи мое тело – оно под печатями, созданными Урахарой. А точнее – в Великой подземной тюрьме в Сейрейтее в ожидании суда. Не волнуйся, я ничего тебе сделать не могу, разве только скорбно стоять за плечом в виде призрака. Могу отражаться в зеркалах. Могу говорить с тобой. Пока это все». ... Пока? Пока?! «Ничего мне не скажешь, Гин?» «А в Генсей вы каким образом попали?» «Я могу быть везде, куда дотягивается моя рейацу... Бог вездесущ, не так ли? Сейчас я не ограничен физической формой». – Прокля~тье... – протянул Гин. И всё – моё. С другой стороны – приставать в виде призрака точно не будет, ведь правда? Правда, да? Наелся он этих игр... «Самое время бежать, если не хочешь быть пойманным. Гигай под тобой настроен скрывать духовную силу. Когда я сниму заклинание, ныряй в него – и ты будешь свободен от Общества Душ. Тебя посчитают мертвым. А данный всплеск спишут на оставленную мной ловушку». Весь диалог занял доли секунды. Еще одна тактика выживания. Бежать. Просто еще одна тактика. Или остаться? Он вспомнил Кучики Рукию на мосту перед холмом Сокьёку. Простят ли ему шинигами это? А отрезанную руку Джиданбо? А вайзардов? Да, он пытался убить Айзена Соуске в последней битве, пожертвовал жизнью... Но выжил – и станут ли шинигами жалеть дважды предателя? Его мотивы для мести будут звучать неубедительно на суде. Да и Рангику – ей-то зачем знать? К тому же – что насчет всех тех, кого он убил, повинуясь мятежнику? И за меньшее некоторым сносили голову... Шинигами не отличаются мягкосердечием. Издержки профессии. «А если я откажусь, Айзен-тайчо?» «Тогда Мацумото и Урахара тебя увидят в не самом лучшем виде. Хотя о вкусах не спорят. Мне – нравится». Хорошие у вас конкурсы, тайчо. Кажется, он начал повторяться. – А может, все же стишок, тайчо? И расстанемся по-хорошему? «Считаю до трех – дольше держать дверь не стану. Один...» – Когда же вы от меня отстанете, а?.. – Гин запрокинул голову и обвиняюще уставился в потолок, словно там было небо, а с неба на него смотрели. Он не знал – радоваться или плакать. Куда бежать? В Лас Ночес, в свою комнату? Разве от дворца хоть что-то осталось..? В тайные лаборатории-схроны Айзена, разбросанные по трем мирам? Скрываться в мире живых десятками лет, как тот временный шинигами, как его там, Гинджо?.. «Выбор за тобой», – голос в голове звучал почти обиженно. Айзен тоже не любил повторяться. Гин скривил губы в злой усмешке: – «Если этими же губами, которыми ты пожирал людей, ты скажешь, что любишь меня...» «Два». Ночь в Сейрейтее. По небу ползут облака – белые ленты. Ичимару Гин сидит на перилах веранды высоко над бараками отряда. На его спине – цифра «три». Много лет как он сменил шеврон пятого отряда на белую хаори. А все равно приходит в бывшую казарму – иногда просто чтобы насолить капитану, попугать своим видом Хинамори или спрятаться от Изуру. Он почти убедил себя в этом. – Не спится, Гин? – приветствует его Айзен. Он узнает гостя по рейацу. В кабинете горит светильник, а створка двери приоткрыта, чтобы впустить свежий ночной воздух. Собирается корпеть над документами всю ночь? У них, кажется, с шестым отрядом негласное соревнование в каллиграфии – кто красивее заполняет ведомости. Ха. Надо бы присоединить Изуру к этому соревнованию, а то лейтенант слишком расслабился. – Нет, я просто вам снюсь, – язвительно откликается Гин. – Какой хороший сон, – он мог бы поклясться, что на лице бывшего капитана появилась улыбка. – Ты не пытаешься меня убить, а просто зашел выпить чаю? – Айзен-тайчо, – обидчиво тянет Гин. – К чему эти гнусные инсинуации? У меня, может, романтическое настроение. Вон луна светит... Изуру, наверное, снова будет писать стихи. А утром принесет мне на проверку. – Стихи? – удивляется Айзен. – И о чем же? – Да как обычно... О луне. О стеблях осоки и цветах в пруду. О том, как не достичь желаемого. Как больно от этого, и как хорошо... Он говорит, что эта боль очищает. Не знаю только от чего. – Звучит так, словно ты сам их пишешь. В кабинете послышалось шуршание бумаг, стук кисти, брошенной на стол, шелест одежды, шаги. Гин обернулся. Айзен стоял на пороге в квадрате света, и его тень перекинулась через энгаву и встала рядом с балансирующим на пятой точке Ичимару Гином. Если бы на перилах сидела Ячиру, она бы весело болтала ногами над пропастью, не боясь сорваться. Но там был Гин – и он сидел, нахохлившись, сгорбившись и втянув шею в плечи, вцепившись острыми пальцами в деревянный поручень с облупившимся лаком. – Хотите прочитаю? – оскалился Гин. Айзен кивнул. – А какие вы любите? – Лаконичные. Чем они короче, тем четче основная мысль. – Значит, мои вам не понравятся. – Если они – от чистого сердца, то понравятся. Гин усмехнулся и отвернулся. Приберег бы этот тон для Хинамори, что ли... Или для своих учеников. Ты ведь никогда не вбиваешь их в плиты пола давлением рейацу так, что трещат кости. Не мне ли знать, насколько жестоким ты бываешь... Хотя – нет, это не жестокость. Это – равнодушие. Тебе все равно. Я понимаю это, как никто другой, – мне тоже давно все равно. Гин поднял лицо к черному небу: – «Если завтра ты станешь змеей и начнешь пожирать людей... Смогу ли я сказать, что люблю тебя – так же, как и вчера?..» Айзен долго молчал. Заснул, что ли? Гин обернулся. – Это написал Кира Изуру? – уточнил Айзен. – Талантливый мальчик. – Да, – Гин улыбнулся так же фальшиво, как улыбались и ему. – Это он написал. Рейацу Айзена неуловимо изменилась. Больно. Наказание за ложь? Они знали друг друга слишком хорошо. Он сделал шаг вперед. Гин судорожно сжал перила пальцами. Дыхание коснулось волос на затылке. – Сможет ли он сказать тебе, что любит – после всей правды? – почти невесомо спросил Айзен. – Не нужно отвечать мне. Ответь себе самому. Изуру ответил, не так ли? Он не отправился в Лас Ночес. Как и Рангику. Что ж – Гин не собирался жаловаться. Он никого за собой не звал. Запали же строчки в душу, теперь метлой поганой не выметешь. Лейтмотив всей его жизни. Любить чудовище. Быть любимым чудовищем. Что хуже? Есть ли у этой истории счастливый конец? Чему она может научить, кроме как беспросветному отчаянию? Или шизофрении? Это не сказка, Гин, ты не Красавица. Да и розы твои давно завяли – затоптаны сапогами имперских солдат, расстреляны в упор, запечатаны семью печатями... Давно, сто с лишним лет назад. А если бы все было не так? Если бы их ребенок родился? Зачатый в мире живых, но рожденный в Руконгае... Если бы такая душа обрела тело, стала бы она, подобно Куросаки Ичиго, связующим звеном между двумя мирами? Может, даже могла бы воскрешать – возвращать мертвых к жизни, например...  «Два с половиной». Как тиканье бомбы. Не дает думать. Или это к лучшему – зачем рассуждать о том, что не сбылось? Может, в этом и состоит план – отпустить и жить дальше? Смириться. Не искать мести. Не искать смерти. Простить. Ах, если бы Ичимару Гин был святым или бонзой... Если бы Хогьёку никогда не существовало... Если бы он встретил Айзена Соуске при других обстоятельствах... Если бы. Вспомнилась комната в Лас Ночес, два окна рядом – с ночным небом и дневным – словно насмешка над законами природы. Протянутая чашка чая. Отражение в воде, подернутое рябью. Айзен смотрит на него оттуда. Его персональная иллюзия. Его собственный рай. «Я вас предал. Я вас ненавижу. Я был рядом, чтобы отомстить». «Отомстил – и что? Это круги на воде, Гин. Я знал, что так будет. Два и три четверти». Знал… Разумеется, знал. Они оба – и Тосен, и Ичимару – пришли к Айзену ради мести. И что в итоге? Это была дорога в никуда. Но говорили же мудрецы – не цель важна, а путь… И он прошел его до конца. Отпущение грехов – уже можно, да? Как же ловко его подставили. Почему я, Айзен-тайчо? Тосена бы лучше спасли. Почему вы не развеяли меня, почему не утопили в крови, как его? Времени было предостаточно, возможности – тоже. Почему вы меня..?! «Разве мой ответ не очевиден? – Айзен отвернулся бы, если смог, не стал бы показывать свое лицо, но разговор с помощью рейацу не предполагал подобных ухищрений... Маски сброшены, маскарад окончен, и расходятся по домам бывшие куклы, а на улице догорают факелы и глохнут петарды, и сорванная мишура разлетается перекати-полем по опустевшим улицам. – С тобой интересно. Сейчас будет «три», Гин». Айзен торопил его. Как тогда, в Уэко, с Барраганом. Неужто не может противостоять силе Бенихиме?.. Ничего, потерпите. Я сто лет терпел. «Разве я – меньше?» – усмехнулся Айзен. – Ответьте, владыка, – Гин сжал челюсть. – На стихи. «Даже если завтра ты станешь змеей» - ты думаешь, что можешь обмануть меня, Гин? Я знал, кто ты, с самого начала. Пусть ты ядовит – это больше не имеет значения. Я обрел бессмертие, чтобы вечно подставлять свое горло твоим клыкам…» Железная дверь загремела по полу. В подъезде было пусто, только валялась одна кожаная перчатка, пропитавшаяся кровью, и фонило запрещенными заклинаниями, которые Урахара определил, как медицинские. Где-то в Кейптауне под сенью жакаранды в уличном кафе: – Что с вами будет теперь, тайчо? «Посижу в Мукене, отдохну. Я заслужил небольшой отпуск, как ты считаешь? Кроме того, тут подобралась любопытная компания…» За куцым столиком сидел одинокий мужчина в светлой полосатой рубашке с длинными подвернутыми рукавами. Он растянул губы в кривой улыбке. Серебристая челка упала на глаза. Он не носил солнечные очки и сильно щурился от яркого солнца. Окружающим казалось, будто он говорил сам с собой – но никто не удивлялся. Возможно, просто не видно гарнитуру в ухе. Мужчина мог быть спецагентом. Или телохранителем. Он выглядел опасным, хотя почему – никто не мог объяснить. Его вид словно предупреждал не приближаться. Как греющаяся на солнце змея. – Небольшой? Вам дали двадцать тысяч лет, – он поставил кружку на столик. В белой пене звенькнули осколки колотого льда. Никаких отражений в пене. Никаких больше иллюзий. «Да, но через пару лет грядет война с Квинси». – Чего?! «Это мелочи. Наслаждайся своим кофе, Гин. Ты тоже заслужил». Значит: очередной эксперимент. Айзен Соуске никогда не действовал наобум. Все было проверено не раз, прежде чем он совершал очередной шаг. Как тогда, с Хирако Шинджи. В ночь, когда он и еще двое капитанов Готея стали вайзардами. То, что казалось несчастным случаем, было разыграно, как партия в го; лейтенант Айзен привлек к своей работе над холлоуфикацией гениального ученого Урахару, подсунув ему Хирако, и капитан двенадцатого – надо же! – сумел найти способ, чтобы души не самоуничтожались. Сообразил, как остановить процесс с помощью Хогьёку. То, что не удавалось сделать самому Айзену. Так был достигнут нужный результат. Еще один подопытный кролик – Гин. Ведь все продумал, зараза! На тот случай, если бывший фукутайчо-тире-неуловимый мститель-тире-романтический герой (ха-ха) захочет самоубиться об него. Вытащил. За шкирку, право слово. Решил, что имеешь право? Нет, тайчо, я не обвиняю – обвинения давно сняты. И я не умираю от восхищения, даже не надейтесь. Это не восхищение. И не любовь никакая, не надо довольно лыбиться мне в мозг! И я – на удивление – не испытываю отчаяния – хотя если задуматься, то толком и умереть не дали… Нет. Нет. Есть ли название у такого состояния? Когда весь мир вертится вокруг тебя, а ты просто наблюдаешь?.. Наверное, есть. А секс… Кто ж знал, что в том борделе тайчо принял бы «нет» в качестве ответа? Ты сам начал эту игру. (Интересно, а как могло бы быть, не начни он ее?) Вот теперь пожинай результаты. Не ожидал? Да нет, как раз наоборот – ожидал. Но не верил, что полюбит. Нарвался? А впрочем – сожалений тоже нет. И ответов – тоже. На солнце было тепло, а в чашке - лед. Приемлемо для вечности. - Официант! – лениво позвал посетитель. – Еще кофе. - Извольте. Вам снова «Гамлет» или попробуете нашу новинку «Маленький принц»? Навязанные сценарии. Словно театр сломанных кукол. Выбери себя. С акцентом на «себя». Все остальное – лишь строки в меню. - Мне просто капучино.

Гамлеты ждут ядовитых лезвий,

Лаэрты точат в углу ножи,

Я замираю у края бездны

И понимаю, что мы во ржи.

Дай же мне руку, сегодня ветер,

Нужно смотреть непременно вниз,

Чтобы никто на всем белом свете

Не закричал нам «остановись».

Что-то глядит на тебя оттуда?

А, это Тот, Кто Сидит В Пруду.

Дай же мне руку. Я здесь побуду.

Я не уйду, не уйду, не уйду.

(МКБ-10)