Исчезновение по вертикали

      Я снова и снова зарывался с головой в свои мысли, которые утягивали меня на дно, как зыбучие пески. Снова и снова падал в амфетоминовую яму, когда на баланс капали жалкие копейки с подработки. Я шлялся по улицам и хлестал коньяк с горла, а потом приходил домой и пускал по вене. Люди называли это алкоголизмом и наркозависимостью. Я называл их придурками.       А он жил в квартире сверху.       У него была нездоровая, бледная кожа и синяки под глазами. Черные волосы до плеч с редкими, тонкими мелированными прядями. Я часто видел его на лестничной клетке. Его взгляд, пустой, морозный и неживой, мазал куда-то мимо. Он никогда не смотрел на меня. По ночам я слышал громкие рыдания и молча ненавидел тонкие стены, уверяя себя, что съеду при первой возможности, не учитывая свою бедность. Но я вслушивался в каждый ноющий звук, устремив взгляд в белый потолок. Почему-то отчаянные всхлипы пробирали до мурашек и вызывали чувство жалости.       Я снова раскрываю прозрачный пакетик, высыпаю белый порошок на стол и снюхиваю, расплавляясь на стуле с прикрытыми от наслаждения глазами. Наслаждение ли это? Дурь уже не вставляет, я осознаю это и просто продолжаю бессмысленную погоню за былыми ощущениями. Медленно облизываю сухие губы, приоткрываю веки и встаю со стула, чтобы натянуть чёрную кожаную куртку и выйти из квартиры. Бегом поднимаюсь на этаж выше, обходя наркоманов, что валяются в экстазе на лестничной клетке. Поднимаю руку и неуверенно стучу. В голову пробирается мысль, зачем я это делаю, но ее перебивает внезапно открывшаяся через добрую минуту дверь. За ней стоял всё тот же болезненно бледный юноша с холодным взглядом, острыми скулами и губами, на которых запеклась кровь. Его длинные волосы были влажными, а на худом теле висела чёрная майка без рукавов. В тот момент я подумал, что парень явно является полным идиотом, раз губит свою жизнь. Чем? Я не знаю. Но ведь он губит? Губит же?       Я позволяю себе отвести взгляд от лица и рассмотреть его плечи. На них шрамы от потушенных о кожу окурков, чуть ниже, на сгибе руки покрасневшие точки от иглы. Я нервно сглатываю, снова возвращая свой взгляд на незнакомого парня. Осознаю, что он впервые смотрит на меня. Его бровь выгибается в немом вопросе, и я прокашливаюсь, невольно переминаясь с ноги на ногу.       – У тебя не найдётся... Соли? – Эта глупая причина для беспокойства соседей первое, что пришло мне на ум. Я слышал эту фразу в дешёвых комедиях, которые крутили по телевизору, пока я делал белые полосы.       – Соль? Ты про...       – Нет, нет, я не про это. – Я перебиваю хриплый голос парня, впиваясь взглядом в его чёрные глаза. Он хмурится, тушует взгляд и не совсем охотно пропускает меня в квартиру. Запах сигарет бьёт в нос, обшарпанные стены и ремонт, который сделали дай бог в восьмидесятых, заставляет тяжело вздохнуть. Ситуация не лучше, чем у меня.       – Я Бомгю. – Незнакомец разрывает паузу, проходя на кухню. Я неуверенно иду за ним, скрепив руки в замок за спиной. Могу ли я называть его незнакомцем после полугодовалых встреч в подъезде, невольных подслушиваний его ночных рыданий и резкого понимания, что мы идентично друг другу торчим на дешёвой хуйне? Это может нас сблизить?       – Ёнджун.       Он хмыкает, достав из шкафчика пакет с солью. Из большой упаковки соли осталось немного, но он добродушно протягивает мне всю, я неуверенно беру и вдруг понимаю всю абсурдность ситуации. Мне резко захотелось убежать, или это пару грамм заработали, но я неловко поворачиваюсь, отводя взгляд, а затем резко замираю.       – Почему ты постоянно ревешь? – вырывается из моего рта, отчего мне захотелось провалиться под землю. – Мне слышно.       Я поворачиваюсь, и в этот момент наши взгляды снова встречаются. Никто из нас не упомянул наркотики, одиночество или смерть. Мы можем все понять и без этих ненужных слов. С того дня началось наше странное сближение. Колкое, непонятное, но мои ноги вновь и вновь вели меня на этаж выше, к обладателю чёрных глаз, которые постоянно смотрели мимо. Бомгю пропускал меня в квартиру даже без моих отмазок. Мы могли просто молча сидеть на старом диване, иногда вместе нюхали или юзали быстрорастворимую дурь. Иногда он плакал. Я смотрел на него, на то, как подрагивают его плечи, как он поджимает нижнюю губу и избегает взгляда. В тот момент я придвинулся чуть ближе, положил руку ему на спину, а он прижался ко мне, утыкаясь лицом в плечо и продолжая приглушённо рыдать. Мною двигала неизвестная животная жалость, которая пробуждалась только в те моменты, когда я слышал его плач. Я неуверенно беру его руку, переплетаю наши тонкие пальцы, а второй рукой вожу бессмысленные узоры по его спине, до конца не понимая, я пытаюсь успокоить или я изучаю его бледное, худое тело. Пальцы скользят по футболке, чувствуя под ней выпирающие позвонки, что заставляет меня покрыться мурашками. Он голодает? Риторический вопрос, ведь по собственному опыту я знаю, что под дурью жрать не хочется, как бы ни пытался.       Он был таким хрупким, что и притрагиваться страшно. Одно движение, и вот-вот рассыпется.       – Зачем ты губишь себя? – хрипло спрашиваю, хотя знаю, что ответа на этот вопрос нет. Он отстраняется от моего плеча ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Я вижу его пухлые губы, дорожки слёз на щеках и покрасневшие глаза. А затем он приближается и оставляет призрачный поцелуй на уголке моих губ. Мое сердце пропустило удар, я нелепо уставился на него, а он лишь молча пожал плечами, отвечая на мой вопрос, про который я уже и забыл. Через неделю он передознулся. Его увезли в белой машине скорой помощи, а спустя пару дней на его двери была белая визитка, на которой черными буквами написано: «Аренда квартиры. Звонить +82 ...»       Я до сих пор не знаю, умер он или переехал, но теперь каждый раз, когда я пускаю по вене, в темноте своей блядской квартиры я вижу пару чёрных глаз, бледную кожу и черные волосы с редкими белыми прядками.       Его звали Бомгю. Он жил в квартире сверху.