Калина красная

Шумно. Шумнее, чем на Шевченко. Грязно, душно — и, как островок чистоты и спокойствия, барная стойка. Переступая липкие лужи (какой долбоеб разлил машинное масло?), Бес добрался до стойки, осторожно уместился на нее локтями, стащил шлем, а когда смог вдохнуть, почуял в воздухе вдруг не только ароматы душного трюма, но и…блядь, духи? Принюхался. Что-то сладковато-горькое, терпкое, как мед и перец, или, блеснул воспоминаниями Бес, бобы тонка. — Воздух, конечно, пока еще бесплатный, но сильно тоже не борзей. Бес захлопал глазами. Оказалось, за стойкой, выложив на столешницу впечатляющий все нервные окончания бюст, затянутый в черную киевскую вышиванку (а по вороту-то красные гроздья винограда и алые монисто), стояла… Бля, он даже не знал, как ее назвать. Ну, вообще, женщина, конечно, это была женщина, Борода же Бесу даже сказал, что найти нужно именно женщину, но по сути — по сути это был ангел, не иначе. Ну, или царица небесная, или владычица морская, хуй знает. Что-то вроде того. То есть, конечно, это была обыкновенная женщина, точнее, совершенно необыкновенная, а еще точнее он сказать не мог. Смотрел на яркие губы, на убранные в гладкий пучок волосы, и с ужасной неотвратимостью ощущал, как на нем сейчас лопнут ебаные штаны от комбеза. Комбез, между прочим, за сорок тыщ купонов, бля. — Я Бес, — сказал Бес и заткнулся нахер, потому что все, что он сейчас мог сказать, было просто блеянием псевдоплоти. Он попробовал еще раз, ни на что не надеясь: — Как вас зовут? — Калина я, — небесное создание сияюще улыбнулось и каждый квант этого сияния долетел Бесу прямиком в хер. — Покурить, попить, поесть? Зачем пришел? Бес вообще-то пришел по заданию Бороды. Там что-то было про договоренности, про выплату долга, про «сначала думай, потом стреляй, но думай недолго», только проблема была в том, что Бес сейчас вообще не думал. — Ваши родители случайно не занимались незаконным обогащением? — Промямлил он, и подумал, что если поправить хер через карман, то никто не заметит, зато ему станет полегче. — Занимались, — кивнула то ли женщина, то ли виденье. Это вообще было не по плану, но Бес сумел поправить хер и на радостях от облегчения нашелся с ответом: — Тогда понятно, откуда у них такая роскошь. Женщина засмеялась низким, грудным смехом, совершенно сумасшедшим, и куда-то исчез вонючий Султанск и машинное масло под ногами, осталась только стойка и позвякивали монисто. — Я от Бороды, — доложил Бес. Ему хотелось думать, что он доложил, хоть, на самом деле, он мямлил очарованным тоном и жрал Калину глазами. — Сказано было, поступить в распоряжение. — А, — заулыбалась она. — Ну, пошли тогда, чего встал. Не сказал он тебе, зачем, да? — А какая разница, — успел сказать Бес прежде, чем его будто рывком утащило в дебри трюма Султанска. У него уже было такое. Строгая, с колдовскими глазами, в вышиванке, давно, почти пятнадцать лет назад, стояла у доски, а он мямлил, как додик, и все, о чем мог думать, это как бы так половчее поправить хер, чтобы весь класс не заметил. После уроков оставался, на все просьбы первый поднимал руку, в общем, мечтать о том, чтобы на него наступили, ему было не впервой. Калина споро шла вперед. Под подолом черной, сборчатой юбки виднелись удивительные в Зоне, мягкие туфельки, она ими ловко обходила масленые лужи и пустые коричневые бутылки из-под пива, ругалась негромко, и пахло — блядь, как же сладко-горько-охуительно от нее пахло. Вот бы она на него наступила, конечно, он бы тогда сразу же кончился как личность. И кончил бы тоже, конечно, куда же без этого. Путь закончился у запертой накрепко железной двери, Калина достала из-за ворота вышиванки ключи, отперла и затолкнула его внутрь, крепко взяв за шиворот. 
Его так давно не брали за шиворот крепкой женской рукой, что Бес не удержался от позорного поскуливания. Жалкий. Но зато хер стоит, а? Под круглосуточным облучением-то, это ж почти приз! — Значит так, — по деловому быстро начала Калина и высоко под потолком зажегся тусклый электрический свет, и оказалось, что они в очень чистой, словно не отсюда, каюте, просторной, и даже с удобствами, ни тебе ссаных матрасов, ни поддонов вместо коек. — Я себя стараюсь блюсти, поэтому с бандосами дел никаковых ниже пояса не имею. Но терпеть тоже не хочу. Вот не забавы ради, а здоровья для Борода маленьких сталкерят, тех, что едва с Большой пришли, мне и подкидывает. Догадываешься, что за распоряжения? — Ага, — глупо хлопнул глазами Бес. Он вообще не догадывался. — Ну так чего стоишь? Раздевайся. Душевая вон, за занавеской. Пришлось похлопать глазами еще раз. Все равно не дошло. Бес рискнул: — А что за распоряжения? Калина, стягивающая с кровати покрывало, обернулась, повела плечами, как лебедь, и вдруг засмеялась тем же безумным, грудным смехом: — Выебу я тебя, сталкерок. Вопросы? В ошалевшей от сбычи мечт башке, был только один вопрос, и он его задал: — Как вас зовут? По настоящему. — В Зоне по именам не принято, — откликнулась она, но Бес ждал, и, присев и принимаясь расстегивать туфельки, она мягко сообщила: — Ангелина. — Меня зовут Влад, — ответил Бес. Она пожала плечами: — Мне все равно. Бес, кстати, подумал, что под фразой «я тебя выебу» она имела в виду в принципе еблю, но, оказалось, она была удивительно точна в формулировках. Потому что не терпела ни секунды его попыток взять верх. Он еще маленько побарахтался, но Ангелина (так он решил ее про себя называть) цепко взяла его, жалкого и голого после помывки, за шею, заглянула в глаза: — Мой хороший, с меня станется тебя с голой жопой с судна выкинуть. Не нервируй меня. В целом, Бес готов был рискнуть голой жопой в сентябре, это было не так уж и страшно, но это бы означало, что ничего ему не достанется, а он очень, очень хотел…а хуй пойми, чего он хотел, но одной еблей там не кончалось, хотя бы потому, что Ангелина крепко взялась за его горло. Мозги (остатки) у него выключило сразу. Ангелина еще немножко поглядела в его наверняка тупое ебало, и вдруг мягко погладила по щеке. Бес возликовал: разглядела-таки все, что он хотел сказать, но не знал как, разглядела прямо в его глазах. — Ну ты и ебик, — вздохнула она, принимаясь развязывать ворот вышиванки. — Тебе двадцать-то хоть есть? — Двадцать семь, — шмыгнул носом Бес. — А вам еще моложе нужно? — Нет, — улыбнулась Ангелина и стянула рубаху одним рывком. — Ты — то, что нужно. Бес не испытывал столько счастья от таких простых слов лет тридцать, то есть, чуть больше, чем ему было, то есть, никогда. По вышиванкой обнаружилось настоящее богатство, а уж когда щелкнула застежка, он и вовсе самопроизвольно начал облизываться. Ангелина это заметила. Откинулась на спинку кровати, подобрав под себя ноги, потянулась за сигаретами, даже закурила — и все не сводя с него очень внимательного взгляда. — Бабы у тебя были? — Были. — Он осторожно потянулся к подолу юбки. Ангелина усмехнулась сквозь дым: — Пиздишь. — Пизжу, — сознался он. — Но матчасть знаю. — А чего тебя так? Ты ж сладенький. И хер отрастил вон какой. Не давали? — Те, что нравились, не давали. А других не хотел. — Ох ты, люба моя. Небось, мажорок выбирал? Бес замотал головой и осмелев, приподнял подол повыше, к круглым коленям: — Такие, как вы нравились. Ангелина снова засмеялась, вытянула ноги, не ругаясь, что он осмелел, а потом приятная тяжесть ощутилась на груди: она поставила стопу прямо у сердца, легонько нажала, отталкивая. Бес вспыхнул, накрыл стопу ладонями. Он правда учил матчасть всякими порнухами, но что-то это все на порнуху похоже не было. — Нетронутый, — каким-то очень ласковым голосом шепнула Ангелина, прячась в дыму. Отобрала у него ногу. — Ну, раз знаешь, что делать — делай. Край юбки, захваченный тонкими пальцами, уплыл вверх, она распахнула бедра, и ему стоило больших усилий не кончить прямо вот здесь, эта рыжеватая, плотно сомкнутая щёлка ему бы тогда точно не досталась. Пока Бес, истекая слюной, судорожно вспоминал, что там было в матчасти, Ангелина, видимо, устала ждать. Потянулась, взялась крепкой ладонью за затылок, и он куда-то полетел, не осознавая своего же тела, и оказался вдруг в непосредственной близости, и бобы тонка (или мед с перцем) ощутились на губах. — Плохо учил? — Справился ангелинин голос сверху. А он хорошо учил! Просто растерялся. Прямо перед лицом опустились тонкие пальцы, легли на щёлку, раздвинулись. Он ни о чем не успел подумать, тело решило за него, накрывая неаккуратным ртом все богатства, что ему предлагали и оказалось, что он все умеет, а если не умеет, то это компенсируется пылом, как это обычно бывает у глупых девствеников. Каким Бес, собственно, и был. Ноготки с нажимом проходились по коже головы под волосами, и Бес не понимал, он урчит от этих поглаживаний, или от того, что ему вкусно, но факт оставался фактом, он урчал горлом, обхватывал под полные, охуительно подходящие для того, чтобы их мять, кусать за ляжку (если разрешат) и просто прижиматься лицом. Наверное, он выглядел глупо с этими торопливыми движениями языка, но его не выкидывали с судна с голой жопой, а значит, хоть как-то, но он справлялся. Ангелина курила, гладила его по волосам: медленнее. Правее. Не так сильно. Умничка. О, он был умничкой! Он не знал, сколько прошло времени в бесконечно сладком занятии со вкусом бобов тонка, в движениях языка вправо, медленно и с тщательно контролируемым нажимом, но яйца начали порядком ныть, когда она выцепила его за шею (вот бы она всегда так цепляла его за шею) и заставила приподняться, улечься головой ей на грудь, даже обняла, и от этой близости он снова заскулил, потому что терпение не было его добродетелью. — Отдышись, — велела Ангелина. Что-то то ли в голосе, то ли в ее лице мелькало нераспознанное, чему Бес не знал названия. Даже не пытался отдышаться — у него был чересчур свободен рот и он хотел занять его делом, так что, конечно, сразу потянулся, добрался губами до ареолы, и, уже чувствуя плоть на языке, вдруг ощутил полнейшую свою целостность. От осознания почти затрясло. Он прислушался к себе, но все было так же: ныли переполненные яйца, его крепко держали в руках, почти укачивая, держали на этой планете и в этой Зоне, а он жадно сосал грудь и был катастрофически (для своей мятущейся души) цел, был в полной гармонии с собой же. Его суровая и молчаливая нечаянная гармония ощутимо расслабилась, задышала чаще, отняла грудь, но зато принялась целовать, и он не успел ни возмутиться, ни устыдиться, что не умеет целоваться, и что он вообще умеет, и… Оказалось, целоваться было так просто и так сладко. Под спиной ощутилась кровать и на вопрос когда он успел лечь, он бы ни за что не ответил. Ангелина сидела на нем верхом: растрепавшийся пучок она разобрала, закусив шпильки, выпустила на волю густые и тяжелые пряди, змейками сбегающие к плечам; а еще монисто на голой груди, и ниже море черных складок юбки и если бы его спросили, готов ли он за это умереть, он был бы готов. — Вставить-то сможешь? Она совершенно точно пыталась сделать голос насмешливым, но Бес слышал, как он дрожит, так что ничего не вышло. Он собирался сделать этот голос еще более дрожащим, проник под юбку, в горячий, мокрый, потому что очевидно, голос дрожал не просто так, плен, проверил пальцами, как все совпадает. Совпадало идеально. А вошло еще лучше, хоть и туго, и он вдруг кристально ясно понял, что двадцать семь лет назад его сделали именно для этой женщины. Очень скоро он забыл, что вообще-то сдает тут зачет по любви, и, что самое главное, заставил забыть об этом Ангелину: звенели монисто, она упиралась ладонями ему в грудь, и зелень в ее глазах совсем помутнела, потому что он не ебался, он прокладывал в ней метро на Крещатик, и даже сам не понял, в какой момент оказалось, что Ангелину очень удобно уткнуть лицом в подушку, придерживая за бедра, и основательно взяться за дело. Никто и никогда не загибал эту женщину раком, никто не заставлял ее выгнуть спинку, чтобы было удобнее, никто никогда не брал ее плотно за затылок, чтобы вжать грудью в постель, и Бес совершенно не понимал, почему ему это было позволено, но пока ему это было позволено, размышлять о причинах он не собирался, он собирался заставить ее кричать, и она закричала, и все стало охуительно мокрым, смазанным и нечетким, а потом вросший в землю Султанск утонул. Свою «Зарю» Бес нашел заброшенной под кровать и он понятия не имел, как это произошло. Ангелина была растерянной: то пыталась утереться мокрым полотенцем, то пыталась покурить, то найти рубаху, и была настолько невыносимо прекрасной, что он бросил одеваться на полпути, оставив комбез держаться на честном слове, промаршировал к ней и долго целовал этот растерянный рот. Когда он дал ей подышать, она облизнула преступно припухшие губы и таким же растерянным и очень мягким тоном, удивительным для человека, которому час назад было все равно, вдруг спросила: — Так как ты говоришь, тебя зовут? — Меня зовут Влад Череватый, — ответил Бес.