Сквозь вселенные к звёздам.

Воздух в студии «Mo Art» был густым и сладковато-едким, пропитанным насквозь ароматом скипидара, масляных красок и чего-то еще — чего-то горького, как морская соль на свежей ране. Тошико, застыв посреди этого творческого хаоса, чувствовала, как у нее слегка кружится голова. Не от запахов. От него. Рафаэль полулежал на бархатном диване, развалившись с той небрежной грацией, что сама по себе была и вызовом, и оскорблением. Тусклый свет выхватывал из полумрака фиолетовые волосы, отливавшие перламутром, а взгляд скользил по ее фигуре будто сквозь время. Парень будто видел не телохранителя в практичном костюме, а кого-то другого. Ту самую, которую когда-то столкнули за борт корабля. Ту самую, что смеялась с ним на фестивале огней. Ту самую, что смотрела в его глаза в последний миг, когда Лемурия умирала на глазах. — Ты все еще ворчишь, как та самая девушка, которую я когда-то спас от ее же народа, – произнес художник, и голос был шелком, обернутым вокруг отточенного лезвия. — Я не просила меня спасать. Не просила тогда. И не прошу сейчас, — отрезала Сато, скрестив руки на груди в защитном жесте. Девушка пришла сюда по делу — расследование смерти Рэймонда, галлюцинации, красный коралловый камень. Но каждый разговор с владельцем студии неизбежно превращался в битву на краю пропасти, чью истинную глубину знал лишь собеседник. Лемуриец усмехнулся, беззвучным движением поднялся и подошел к мольберту, где на холсте бушевали вихри кроваво-красного и ультрамаринового. — О, но ты просила. Ты просто не помнишь. Твоя душа кричит об этом в каждом вздохе. Художник схватил ее за руку, прежде чем она успела бы ее отдернуть. Пальцы творца были холодными, словно морская глубина. Перед глазами поплыли пятна — это были не галлюцинации от камня, а нечто иное, древнее. Обрывки памяти. Пламя факелов, искажающееся в безжалостных глазах. Собственные рыдания, заглушаемые ревом шторма. Отчаяние, такое острое, что оно жгло горло. И затем… собственный, отчаянный и яростный поцелуй. Мгновенная вспышка удивления его взгляде. И серьезность, внезапно сменившая вечную насмешку. «Поклянись быть моей последовательницей». «Я клянусь! Я так хочу жить!» Кареглазая вырвала руку, отступив на шаг, будто обожглась. — Прекрати. Не смей трогать мои воспоминания. — Почему? Они ведь и мои тоже, — тот смотрел с такой тоской, что в груди заныло. Эта боль была старой, знакомой, как шрам, который ноет к непогоде. — Ты всегда бежишь. От меня. От себя. В прошлом — из Лемурии. Сейчас — в свои правила и инструкции телохранителя. — Может, это потому что каждый раз, когда перестаю бежать, все заканчивается огнем и пеплом? — выдохнула дева. В горле встал ком. Тоши видела это во сне. Храм. Ослепительный свет. И одинокая фигура на пороге. Тихо умирающая за спиной божества Лемурия. — Что ты сделал тогда, в храме? Что случилось с моим сердцем? И с твоим? Рафаэль отвернулся, взгляд утонул в кроваво-красном мазке на холсте, словно это была карта потерянного царства. — Лемурийцы думали, что я отдал свое сердце тебе. Глупцы. Как будто мог отдать то, что и так всегда было твоим. Говорил загадками,как всегда.Но в голосе звучала такая бездонная, тысячелетняя усталость, что захотелось… подойти. Обнять. Прижаться щекой к его груди и слушать, как бьется то сердце, которое, по словам парня, было ее. Вместо этого Сато прошептала, заставляя себя вспомнить: – А в той жизни… где я была Ведьмой Бездны… ты превратился в морскую пену на глазах. Зачем? Собеседник резко обернулся. В глазах плескалась вся необузданная ярость океана и вся безмерная печаль. — Потому что это был единственный способ заставить тебя вспомнить. Хотя бы на мгновение. Даже если ценой этого станет моя собственная жизнь. Всегда была только ты, Тошико. Ты — единственное постоянное в этом водовороте времен. Мой якорь и моя буря. Рафаэль приблизился, и теперь Тоши просто не могла отвести взгляд. В нем девушка видела сразу всех: и надменного бога, что смеялся над ее слезами и мольбой, и наивного юношу, что ждал ее на берегу, в итоге так и не дождавшись, и циничного творца, что писал полотна красками, замешанными кровью своего народа. — Ты ненавидишь людей, — констатировала она. Без упрека. Просто как факт. — Да, —согласился лемуриец без тени сомнения. — Ненавижу за жадность, за страх, за то, что растоптали мой дом. Но ты… Пальцы коснулись щеки,и вздрогнула,но не отшатнулась. — …Ты — исключение, которое подтверждает правило. Ты — проклятие, которое я ношу с наслаждением. И тут Тошико словно осенило. Она поняла, почему тот настаивал, чтобы именно она стала его телохранителем. Почему уговаривал просто поужинать вместе. Почему смотрел с такой неприкрытой нежностью, когда та засыпала рядом. Бывший бог выстраивал вокруг них хрупкий, иллюзорный мирок из «сейчас», тщетно пытаясь отгородиться от прошлого, что преследовало их по пятам, и будущего, что неумолимо надвигалось. Пустыня. Она, в шелках принцессы, заточенная в золотой клетке. И он, наемник с пустыми, выжженными глазами, ведущий ее к Гробу Бога Моря. Воспоминания нахлынули лавиной. И решение — вернуть ему сердце, что бьется в ее груди, даже если это убьет. Но это воскресит море, что принадлежит ему. И его ответ — стереть все это. Снова оставить девушку в неведении. Оставить его одиноким стражем у входа в их общую трагедию. — Ты ведь сотрешь мои воспоминания. В Будущем, — прошептала Тошико, и это не было вопросом, а горьким прозрением. Он замер. В глазах, таких древних, мелькнул первобытный страх — страх быть понятым, увиденным без масок. — Только чтобы спасти тебя. От меня. От нас. — Но это не твое решение! — голос дрогнул, в нем зазвучали стальные нотки. — Ты не имеешь права решать, что мне забывать, а что помнить! Даже если это больно. Особенно если это больно! Сато схватила художника за рукав его одежды, вцепившись в ткань так же отчаянно, как когда-то вцепилась в его губы, выпрашивая глоток воздуха. — Рафаэль… мы оба утонули в этой истории. Мы оба истекли кровью. Может, хватит пытаться спасти друг друга ценой собственного исчезновения? Лемуриец смотрел на нее, и постепенно маска легкой насмешки сползла с лица, обнажив всю древнюю, неизмеримую боль. Рафаэль был последним лемурийцем. Богом без царства. Художником, пишущим кровью. И влюбленным дураком, обреченным вечно искать одну и ту же душу. — И что же ты предлагаешь? — голос был тихим, почти беззвучным шелестом, словно волны на берегу. — Не знаю, — честно призналась Тошико. Та подняла руку и прикоснулась к щеке парня, зеркально повторяя его же жест. — Может… просто помнить. Идти вперед. И посмотреть, что будет на этот раз. Вместе. Раф закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Словно это простое человеческое прикосновение было большей редкостью и ценностью, чем все сокровища затонувших королевств. — Обещай, — прошептал он, и в голосе впервые слышалась мольба, — обещай, что в следующий раз, когда я попытаюсь стать для тебя морской пеной, ты меня остановишь. Ударь. Привяжи. Сделай что угодно. Но не дай исчезнуть. — Обещаю, — ответила та, и впервые за этот вечер голос ее звучал абсолютно твердо. — Но только если ты пообещаешь не стирать мне память. Никогда. Больше никогда. Рафаэль медленно кивнул. Это был не конец войны. Не разрешение всей боли. Это было лишь хрупкое перемирие, заключенное на самом краю пропасти. Но для двух душ, веками тонувших в круговороте воспоминаний и предательств, даже такое перемирие было сродни чуду. И когда, он наконец, поцеловал ее, Сато почувствовала на губах не только вкус скипидара, соли и красного коралла, но и горьковатый привкус всех их прошлых жизней и хрупкую, как первый лед, надежду на ту жизнь, что была сейчас. И пусть никто из них не знает,что будет дальше, главное, что вместе. Навсегда вместе.