📖
8 ноября 2025 г., 16:02
В первый раз Бакуго ловит на себе взгляд Мидории, когда поворачивается за партой, разминая затёкшую спину, и тихое похрустывание в позвонках в момент пересечения их взглядов звучит почти как предупреждение покрывающегося сетью трещин стекла, которое готово в любой момент прыснуть в разные стороны сверкающим и смертоносным дождём. Они смотрят друг на друга всего несколько секунд, и сдаётся именно Мидория, успев сглотнуть, прежде чем опустить взгляд и наклонить пониже голову, словно намереваясь зарыться носом в раскрытый перед ним блокнот, если это поможет стать незаметным до невидимости. Бакуго, посмотрев на него ещё мгновение, хмыкает и отворачивается — у него в достаточной степени хорошее настроение сегодня, чтобы не цепляться к Мидории, тем более посреди урока.
В конце концов, может быть совпадением, что его взгляд, изначально поднятый на доску, попутно скользнул по Бакуго, который в этот момент решил повернуться.
Сомнения клюют парой уроков позже, когда на перерыве он снова замечает, что Мидория смотрит на него, с ни с чем не перепутываемой внимательностью следя за тем, как Бакуго вгрызается в яблоко, и вынуждая его остановиться в полуукусе, что спустя несколько секунд широко раскрытая челюсть начинает ныть, однако убедиться в предположении, что Мидория и правда смотрит на него, а не случайно мажет взглядом, становится важнее.
И правда смотрит.
Не отрываясь, чуть прищуривая глаза, точно пытается что-то высмотреть в Бакуго — и сперва у того в самом деле стягивает желудок тревогой, а мысли начинают метаться в судорожном просчитывании, что может быть причиной такого повышенного внимания, и только затем накатывает знакомое в своей горячести раздражение, потому что испытывать замешательство на грани смущения из-за Мидории – это не то, что он готов терпеть.
Яблоко издаёт громкий хруст, на мгновение заставляя проскочить опасение, что челюсть всё-таки не выдержала и сломалась, треснув в безнадёжность и слетев со своих природных крепежей, и Бакуго, прожёвывая кусок, с риском подавиться приглушённо рявкает:
— Чего уставился?!
Как и всегда, срабатывает с безукоризненностью, то есть Мидория вздрагивает и распахивает глаза, вскидывая взгляд, что они встречаются ими, и тут же захлопывает блокнот, точно боится, что Бакуго сумеет через расстояние увидеть, что там, и не было бы этого движения — тот быстро отошёл бы, выбросив из головы странное пристальное внимание Мидории, потому что за долгое время их знакомства он успевает привыкнуть к тому, что логика его мышления зачастую остаётся далёкой от понимания, так что под этой вихрастой копной волос могут крутиться самые неожиданные шестерни, однако судорожность, с которой он жмёт к себе блокнот, подсказывает, что всё не просто так.
Заставляет вспомнить, какое содержимое у блокнотов, которые Мидория ведёт настолько активно, что Бакуго даже не хочет пытаться предположить, сколько их могло собраться за столько лет, потому что действительность наверняка превзойдёт ожидания, какую бы цифру он ни выбрал..
То, что меняется со времён средней школы, пускай и со скрипом, так это умение Бакуго управляться со своими эмоциями, поэтому, вопреки первому порыву подлететь к Мидории и выхватить блокнот, как уже бывало, он решает немного повременить и приглядеться, чтобы убедиться, что тот действительно решает снова рискнуть и сделать Бакуго предметом своих фанатичных записей, словно прошлый опыт, когда ему приходилось кропотливо восстанавливать свой прошлый сожжённый блокнот, успевает сгладиться и внушить беспечную уверенность в том, что больше подобное не повторится.
До конца дня, несмотря на старание всё время держать Мидорию в поле зрения и не упускать ни единого подозрительного жеста с его стороны, Бакуго не удаётся ещё раз поймать его с блокнотом в руках, и это почти успокаивает, притупляя угрожающую вибрацию подозрительности внутри, так что после уроков они с Киришимой выскальзывают с территории Юэй, чтобы завернуть в магазин за мороженым и затем пройтись по тёплой погоде, в точности самые обыкновенные подростки, и случай с Мидорией почти вымывается из памяти.
Ровно до следующего дня.
Бакуго разваливается на подоконнике в классе, жмурясь на ярком солнце и упиваясь жаром, растекающимся по коже – лишь тот факт, что его тело из-за своих врождённых особенностей устойчиво к высоким температурам, позволяет ему не беспокоиться о возможности получить ожог или тепловой удар, и минуты растягиваются на часы, так что перемена мерещится бесконечной. Он почти проваливается в дремоту, когда рядом, совсем близко, раздаётся тихий звук, с которым на пол падает карандаш.
Глаза в ту же секунду открываются, а сердце совершает почти убийственный по своей силе скачок прямиком в центр грудной клетки.
Вокруг продолжают гудеть оживлёнными разговорами одноклассники, а из приоткрытого по жаре окна доносятся громкие возгласы, всполохи смеха и удары мяча с улицы, однако для Бакуго на несколько секунд наступает кромешная тишина, которую нарушают только гулкие и нерасторопные удары собственного сердца, будто после того безумного прыжка ему нужно время восстановиться, делая каждое сокращение на пробу, прежде чем вернуться к обыкновенному ритму. Не шевельнувшись ни единым мускулом, он прислушивается в ожидании того, как скрипнет стул, а карандаш дробно застучит по полу, укатываясь из-под пытающихся подобрать его пальцев – и проходит одно мгновение за другим, а ничего подобного не случается, даже судорожного выдоха или раздосадованного цыканья не раздаётся. Это лишь подтверждает предположение, точнее почти твёрдую уверенность, кому принадлежит этот карандаш.
Каждый шейный позвонок издаёт фантомный протяжный скрип, в точности не просто старые, а древние до проржавелости насквозь и чуть двигающиеся в неохоте шестерни, когда Бакуго поворачивает голову в ту сторону и ожидаемо встречается взглядом с Мидорией, который, не сводя с него глаз, как с дремлющего бешеного пса, замирает в полунаклонённости с протянутой к валяющемуся карандашу рукой.
Они застывают, глядя друг на друга и не моргая при этом, словно Бакуго и правда бешёный пёс, от которого нельзя отводить взгляд, чтобы не набросился сию же секунду, впиваясь с рычанием зубами в ногу, хотя к этому моменту обоим уже известно, что у Мидории в достаточной мере и сил, и смелости, чтобы в открытую скалить на него зубы, не боясь огрести – и даже будучи способным дать сдачи.
И всё же он цепенеет в этом почти испуге, тем самым лишь усугубляя своё положение, подсказывая, что в действительности делает что-то, могущее вызвать у Бакуго всплеск гнева.
Никогда прежде тому, в свою очередь, не приходилось с подобной отчётливой ясностью чувствовать, как внутри колеблется каждая жила в стремлении по привычке наехать на Мидорию, заставляя впечататься в спинку стула и начать путаться в собственном языке, на ходу придумывая оправдания, как всегда, когда очевидно пытался утаить что-то.
Когда Бакуго подаётся вперёд, спрыгивая с подоконника, то спина в буквальности отрывается от стены, оставляя за собой, как мерещится, ошмётки прилипшей намертво рубашки и кожи, а Мидория рывком выпрямляется, так и оставив карандаш на полу. Взгляд всё так же прикован к Бакуго, чутко отслеживая каждое его движение, что только добавляет к подозрениям, что он вернулся к старым привычкам. Вибрация раздражения нарастает, и Бакуго, вышагивая в его сторону с хищной неторопливостью, покатывает на языке щекотные в своей сплошной колкости слова, а останавливается в паре шагов от Мидории, прекратив сверлить его взглядом лишь для того, чтобы наклониться и поймать между пальцев валяющийся карандаш, который чуть надави – и переломится пополам, как кажется, и за последние несколько минут это первый раз, когда Бакуго слышит тихий и вместе с тем отчётливо встревоженный выдох со стороны Мидории.
Карандаш опускается перед ним на парту, прямиком на закрытый со знакомой судорожностью блокнот, и прижимается пальцами с такой силой, что слух оцарапывает слабый, на грани с придуманностью скрип столешницы, угрожающей треснуть.
– Заканчивай, – с нажимом произносит Бакуго, продолжая удерживать карандаш прижатым к парте, что на его месте запросто представляется горло Мидории, и исподлобья вновь перехватывает его взгляд, точно они не знакомы чересчур давно, чтобы знать, что то, как он дёргает губами в неловкой улыбке, совершенно не гарантирует дальнейшую исполненность приказа, потому что назвать это просьбой, в то время как Бакуго попросту не умеет в подобное, как бы ни старался смягчить интонации, никак нельзя.
Даже в глубоком детстве Мидория никогда не был настолько покорным, чтобы в полной мере слушаться его, всё равно из раза в раз поступая исключительно так, как считал нужным и правильным, а теперь, когда его смелость, решительность и упрямство растут с каждым днём в прямой пропорциональности с раскрываемой силой, надеяться на то, что он правда последует сказанному, глупо и бесполезно.
В каком-то смысле, пожалуй, это напоминает их личную игру на двоих, куда никто больше не допускается, да и не может быть допущен.
Так что Бакуго испытывает почти удовлетворение, рокотливо распирающее грудь, когда в очередной раз замечает, как Мидория искоса бросает на него взгляды, на мгновение останавливая движение карандаша по странице блокнота, а затем принимается заново вести по ней, то шустро заштриховывая, то замедляясь, тщательно выводя каждый завиток иероглифов или рисунка. Вроде бы соблюдая осторожность, он всё равно увлечён настолько, что не замечает, как Бакуго, встав из-за парты, направляется прямиком к нему. Может быть, обманывает вразвалочный пружинистый шаг, будто намеревается пройти мимо, или спрятанные в карманы брюк руки. У Мидории вырывается громкий, наполовину удивлённый, а наполовину испуганный возглас, когда блокнот выскальзывает у него из-под рук, выхваченный без намёка на бережность, и карандаш прочерчивает уродливую полосу через страницу.
– Я ведь сказал тебе заканчивать, – не столько злобно, сколько ворчливо произносит Бакуго, в буквальности отмахиваясь от подскочившего с места Мидории, который предпринимает попытку отобрать блокнот, однако только смыкает пальцы вокруг воздуха.
– Это моя личная вещь! – вырывается у него после того, как Бакуго перестаёт уворачиваться и попросту выбрасывает в сторону руку, не позволяя приблизиться, а блокнот с пренебрежительным шлепком бросает на ближайшую парту и второй рукой принимается перелистывать – хлёсткий звук, с которым переворачиваются страницы, чуть поспевая за его пальцами, напоминает сотню непрерывных кратких взрывов, и Мидория вздрагивает всем телом, точно чувствует всем собой, от кончиков пальцев до внутренности костей.
Перед глазами мелькают пёстрые анкеты героев и злодеев, какие видел в других блокнотах, и этому почти удаётся сбить Бакуго с толку – кипучий запал поймать Мидорию за руку и устроить взбучку начинает спадать, меняясь на опорожнённость разочарования, и решение вернуть блокнот, для вида впечатав тот в грудь Мидории и оббранив его с головы до ног, уже разливается по телу.
А потом взгляд цепляется за собственное изображение.
Их множество: страница за страницей покрыты портретами Бакуго, запечатлённым в полный рост на тренировке, подпирающим голову со скучающим видом на уроке, задремавшим в тот день на подоконнике, разминающимся перед соревнованием по плаванию – и никаких дурацких анализирующих подписей и пометок. Ему не приходилось видеть такую концентрированность собственного лица вокруг даже в родительском доме, хотя как раз там и должны быть развешены в вызывающем тошноту обилии его фотографии. А сейчас куда бы ни двинулся взгляд – в каждом уголке страниц его черты, с одной стороны до натёртости знакомые по отражению в зеркале, а с другой совсем незнакомые, как бы изменённые в смутных неуловимых деталях.
Горло стягивает спазм такой силы, что перехватывает дыхание, а удары сердца отдаются в виски тупой режущей болью, и если попытаться сглотнуть, то Бакуго не уверен, что не подавится. Окружающий мир сужается до самого себя, врисованного в блокнот с частотой, никак не подтягивающейся к сугубо исследовательской заинтересованности, и ни одна фотография в сравнении с этим и близко не позволяла по-настоящему увидеть себя чужими глазами.
Видеть себя глазами Мидории оказывается обескураживающим.
Тот тоже затихает и перестаёт пытаться вернуть блокнот, едва ли вымотавшись, а скорее осознав, что Бакуго всё же нашёл то, что он изо всех сил хотел оставить в тайне.
Течение времени, отсчёт секунд, подстраивается под ритм сердцебиения Бакуго.
Он опускает руку, позволяя Мидории при желании рванутся и забрать блокнот, но тот остаётся на месте и сбито дышит, не произнося ни слова, хотя наверняка шевелит губами, силясь выдавить что-нибудь в неправдоподобное оправдание.
От глубокого вдоха у Бакуго тихо похрустывают и немного ноют, расходясь до предела, рёбра.
– Неплохо, – только и удаётся пробормотать ему, в буквальности выпихивая это единственное слово из горла, и не нужно смотреть на Мидорию, чтобы знать, как он вскидывает при этом голову, распахивая в неверии глаза.
Бакуго и сам не верит, что взаправду произносит это вместо затрещины и шквала ругательств, и ссылается на то, что подобное не стоит выговора или отстранения за драку, а сердце продолжает гулко и часто колотиться, в то время как перед глазами застывают рисунки, сколько он ни промаргивается, не исчезая и после того, как Мидория поспешно забирает блокнот, прижимая его к груди и растворяясь среди одноклассников.
