Обретение

«Ты боишься меня, ведь мои поцелуи как нож тебя режут»

Маша и медведи — «Земля»

      Говорят, у каждого человека в жизни есть два самых важных дня. День, когда он родился и когда понял зачем. Так вот для чего Хонджун родился, он осознал достаточно рано. Цель была видна, препятствий не существовало. До одного момента. Того, третьего, о котором люди почему-то не говорят. Дня, когда он ощутил, что сердце его больше ему не принадлежит. Свое рождение он, очевидно, не помнил. Предназначение его как будто бы всегда было с ним и вело извилистой дорожкой к далекому, но такому желанному успеху. А вот день, когда он впервые встретил Сонхва, отпечатался в его памяти неизгладимым клеймом.       Сонхва был музой. Неосязаемой идеей из плоти и крови. Это практически ранило. Потому что Хонджун был плевком на асфальте, недокуренной сигаретой, выкинутой в урну, одинокой птицей в темнеющем небе ночного города. Время шло, а безраздельное восхищение начинало мешаться с острым ощущением собственной недостаточности, шероховатости, неидеальности.       Сложно признаться даже самому себе, что легкие жжет странной обидой. Сонхва прекрасно справляется. Он заботится обо всех мемберах, легко выполняя свою роль лучшего хена на Земле. Пак хорошо схватывает любую хореографию, его голос универсален для целого ряда партий, а сценический образ просто поражает воображение. Хонджуну тошно от своих собственных мыслей, но Сонхва для него — нерушимый идеал, и оттого ещё больнее осознавать, что сам Ким справляется со всей навалившейся на него ответственностью куда хуже. И пока Хонджуну с трудом удаётся удерживать все под своим контролем, Сонхва как будто даже не прикладывает особых усилий, абсолютно органично существуя в своем жизненном пространстве. Это выводит из себя, потому что каждая улыбка Пака, каждый неловко брошенный взгляд и проявленная забота разрушают Хонджуна, заставляют отрицать и отдаляться. И он видит, как больно делает этим парню, но вместе с тем вынужден идти на этот шаг, чтобы не потерять контроль. Мысли изматывают. Сердце ноет. Зияющая дыра внутри не заживает.       Он долго рассуждает над тем, как ему быть. Он терпит слишком долго. И Сонхва не облегчает его тяжесть на сердце. Пак все такой же яркий и лучистый, самый заботливый и понимающий изо дня в день. Все становится хуже каждый раз, когда они остаются наедине. Они живут в одной комнате, и, конечно, это неизбежно, но Ким отчаянно пытается оттянуть момент каждый божий день. Он задерживается в студии допоздна, а иногда и вовсе там ночует. Только, господи, как же это бесит Сонхва. Как он закипает каждый раз, когда утром видит, что Хонджун снова не ночевал дома.       А у Кима бессонница каждый раз, когда он остается в комнате с Паком. Тяжело оторвать взгляд от Сонхва, лежащего в своей кровати, такого красивого, домашнего и безмятежного. Возможность безнаказанно смотреть на Пака, запоминать каждую черту, слушать его мерное дыхание, видеть, как во сне он хмурится или, наоборот, расплывается в улыбке — это все не дает Хонджуну покоя.       Когда же солнечные лучи начинают ласкать умиротворенное лицо парня, Хонджун наконец осознает, что не спал всю ночь, погруженный в свои мысли. Тогда он легко выскальзывает из кровати, чтобы приготовить утренний кофе себе и, конечно, Хва. Ким даже не понимает, когда это успело войти в привычку, ведь раньше Сонхва всегда вставал первым, чтобы разбудить остальных мемберов. Правда, у самого Хонджуна была приятная привилегия: он мог понежиться в кровати дольше всех, а затем рассчитывать на вкусный кофе, который для него готовил сам Сонхва. Возможно, то, что делает сейчас Ким — это попытка отплатить той же монетой, но обманывать себя тоже нехорошо. Ему просто хочется это делать для Хва, видеть его благодарную улыбку, озаряющую совсем заспанное мягкое лицо. Хонджуну почти физически тяжело с этим мириться. Не иметь возможности прикоснуться, не иметь возможности согреться в чужом тепле. Сделать шаг на встречу и разрушить все то, что строилось непосильным трудом. Допустить мысль о Сонхва и проиграть своему же сердцу. Но ещё хуже взять на себя ответственность за них обоих и сделать неправильный выбор.       В это утро Сонхва подходит к нему особенно тихий. Он, как и всегда, благодарит Хонджуна, забирая со стойки уже почти остывший кофе и нервно передергивая плечом, делает сложное лицо, пытаясь сообразить, с чего бы начать диалог. Наконец Пак обессиленно выдыхает простое:       — Не задерживайся сегодня, ладно?       — Я постараюсь, Хва-я, — все, что может обещать ему Ким.       Сонхва не дает угрозам и ругательствам сорваться со своего языка, проглатывая все те ласковые слова, которые он бы очень хотел сейчас сказать Хонджуну. Он просто молча уходит обратно в комнату, чтобы собраться для личного расписания. В то время как Хонджун, нервно выдыхая, хватает заранее приготовленную сумку и отправляется на студию.       Когда он занимается музыкой, время течет практически незаметно. В конечном счете в любом деле побеждают не старательные и трудолюбивые, а одержимые. Одержимые своей идеей, ремеслом или поиском. А Ким как раз и был из таких. Тех, кто бросается в самый глубокий омут с головой. Он никогда не был и не смог бы быть человеком полумер. Если отдавать себя своему делу, то полностью, если любить, то безраздельно. Любить. Для Хонджуна это не сладкий сахар на зубах и бабочки в животе, а яд, мешающийся с кровью и струящийся по венам. Он обречен любить, даже если его не надо, если его не хотят. И это тоже музыка. Все мысли, все его чувства, сам он весь тоже в ней. Она делает его целостным. Она рисует уроборос на его судьбе.       А потому совсем не удивительно, что когда Хонджун наконец словно зачарованный сбрасывает с себя наваждение, за окном уже давно царствует глубокая ночь. Он смотрит на часы и проклинает все на свете. Сонхва должно быть устал просыпаться среди ночи от того, что Ким все-таки соизволил почтить их комнату своим присутствием. Поэтому Хонджун наскоро собирается и буквально пулей вылетает из студии. Поймать такси и доехать домой как можно быстрее — это всё, что сейчас занимает мысли Кима. Но когда этот нехитрый план ему все же удаётся выполнить, перед ним встает другая проблема. Войти в их спальню и столкнуться с тем, что он не выполнил данное Сонхва обещание.       Целая вечность уходит на то, чтобы собраться с силами и бесшумно отворить дверь. Глаза невольно распахиваются шире, когда он замечает Сонхва, свернувшегося в маленький, почти незаметный клубочек на своей кровати. Его тело мелко сотрясается от рыданий, а всхлипы оглушительно отражаются от стен. Хва даже не замечает чужого присутствия, уткнувшись лицом в обнимаемую им же подушку. Страх просто пошевелиться и вместе с тем необходимость что-то сделать отчаянно борются в Хонджуне. Но когда Сонхва издает особенно жалобный всхлип, капитан не выдерживает. Он быстро подлетает к парню, опускаясь перед кроватью на колени для того, чтобы убрать подушку от лица Сонхва и наконец-то заглянуть в глаза, в которых грусть и тоска через край выплескиваются.       — Хва, что случилось? — Хонджун и сам не замечает, как ласковой рукой старается стереть слезы с щек Пака.       — Ты случился, — недовольно шепчет Сонхва, проглатывая слова от долгих рыданий.       — Хва, я не понимаю…       — Ты мне обещал, Хонджун. Ты сказал, что придёшь сегодня ночевать. Сказал, что будешь рядом, — от этих слов у Пака вновь подступает горький ком к горлу и говорить становится ещё сложнее, а новая порция драгоценных алмазов срывается с его ресниц.       — Послушай, я хотел прийти вовремя, но немного засиделся и не обратил внимание на время. И вообще, я не обязан перед тобой отчитываться, — все больше распаляется Хонджун, — ты, видимо, слишком увлекся фансервисом. Очнись, Хва, ты не моя женушка и не можешь контролировать каждый мой шаг.       — Вот как, — Пак произносит это так спокойно и нечитаемо, что у капитана все холоднеет внутри.       Пока смысл опрометчиво брошенных слов медленно начинает доходить до Хонджуна, Сонхва уже встаёт с кровати и на ощупь забирает свой телефон со стола, попутно накидывая кардиган.       — Тогда, раз уж я тут не нужен и просто мешаю тебе, то мне лучше уйти, — почти шипит Пак.       — Сонхва, куда ты пойдёшь среди ночи, у нас завтра практика рано? — Хонджун не знает куда себя деть, желая преградить путь парню и вместе с тем, не позволяя себе даже приблизиться.       — Ты не понял, я не вернусь. Я уйду насовсем, я не хочу больше себя так мучать. Я не заслуживаю этого, — Сонхва внезапно останавливается и смотрит пристально прямо в затравленные хонджуновы глаза.       — О чем ты говоришь, Хва?       — С меня хватит. Это для тебя все вокруг фансервис, а я никогда не врал о своих чувствах. Если я говорю, что влюблён в тебя, значит так оно и есть, — Пак устал подбирать ключи и танцевать с бубном вокруг Кима.       — Что…       Перед ним божество из молока и стали, а он только мелкий сор под его ногами. И это божество, что по какой-то неведомой причине стало его нареченными ангелом хранителем, сейчас говорит о любви. Да ещё к кому? К Хонджуну?       — Я… я нравлюсь тебе?       — Хонджун, ты идиот? Или ты в глаза долбишься? Конечно, ты мне нравишься… свела блять жизнь с кретином, — а у Кима очевидно присутствуют какие-то ментальные проблемы, раз он даже это ворчание Сонхва находит очаровательным и очень милым.       — Хва-я, ты же знаешь, что ты моя муза, — он произносит это краснея, запинаясь и чуть не умирая от неловкости ещё в середине фразы, но всё-таки находит в себе силы закончить начатое.       — Да откуда мне знать? Мне вообще периодически кажется, что ты меня ненавидишь, — сложенные на груди руки и поднятая бровь только громче кричат о раздражении парня.       — Как я могу? — у Хонджуна голову сносит от этого недоверия в голосе Пака.       Ким напирает и сам не понимает откуда в нем сейчас столько уверенности. Он валит Сонхва на кровать, нависая над парнем, но не давая и секунды на то, чтобы все обдумать. Губы наконец-то встречают губы, глаза смотрят в глаза, горячие руки находят чужие и переплетаются.       Страсть туманит рассудок, обещанная теплота, которая казалась недостижимой, сносит все предохранители. Капитан, резонно рассудив, что одежда на Паке сейчас явно лишняя, с хитрой ухмылкой стягивает ее, стараясь добыть себе больше доступа к такой манящей коже. Кардиган, футболка и даже домашние штаны немедленно отправляются в далекое путешествие на другой конец комнаты.       Хонджун покрывает это тело бесконечными поцелуями, прикасаясь нежно, будто к своей личной святыне. Кончиками горячих пальцев проводит по выступающим ребрам, готовым, кажется, разрезать тонкую кожу. И Ким почему-то уверен, что между этими самыми ребрами у Хва сахарная вата, вечная мягкость и патока любви.       Сонхва — это бокал амброзии, который хочется испить до дна, но вместе с тем страшно. Очень страшно разрушить это хрупкое создание, испортить, надломить… Поэтому Хонджун пересиливает себя, останавливает и придерживает за вожжи. Наконец спрашивает:       — Хва-я, ты точно уверен? Не пожалеешь о том, что произойдёт дальше, если ты меня сейчас не остановишь?       Голос Хонджуна дрожит от волнения и нетерпения разом, но ответ на его вопрос интригует куда больше. Сонхва только ухмыляется и шелком своих рук обвивает шею капитана, притягивая для сладкого и нежного, как и сам Пак, поцелуя.       — Это да?       — Это сердце мое, дурак. Делай с ним все, что хочешь.       И Хонджун правда делает. Он проводит языком по чувствительной шее Сонхва, словно кистью художника мажет по белому холсту, очерчивая контуры своей Галатеи. Пак под ним задыхается, а иногда совсем забывает дышать. Не то чтобы близость такого рода для него в новинку, но впервые его берут с такой любовью, присваивают себе, топят в ласке и нежности.       Ноги Сонхва такие длинные и тонкие, будто омытые в молоке, манят и влекут Хонджуна. Он склоняется, чтобы запечатать почти невинный поцелуй на коленке Хва, но не в силах совладать с собой прокладывает себе дорожку из касаний прямо к стопе. После чего легко закидывает ногу Пака себе на плечо, обращая все свое внимание на внутреннюю часть бархатных бедер, где через секунду распускаются алые бутоны следов любви капитана. Сонхва несдержанно стонет, теряясь в ощущениях, но только ближе притягивает к себе капитана, который, успев справится с последним элементом одежды на теле Пака, наконец открывает себе доступ к самым сокровенным местам. Глупо хлопая глазами, Хонджун не может отвести взгляд от такого раскрытого под ним хена. Ничего красивее в своей жизни не видел. Ким склоняется над ним, будто над жертвой, загнанной в угол, не имеющей и шанса на побег. Совсем близко. Так что Сонхва чувствует на себе чужое сбивчивое дыхание, мягко касающееся алых щек. Пак, который ждал так долго, кажется, больше не может вытерпеть и секунды. Он порывисто обхватывает изящными ладонями лицо напротив и притягивает к себе в глубочайшей потребности. Но Хонджун играет нечестно, ведь сразу за поцелуем Хва чувствует, как в него аккуратно, почти смущенно проникают хонджуновы пальцы. Смазка холодит все внутри, но действия Кима осторожны и выверены. Он трепетно растягивает стеночки, вставляя один палец за другим, разводя их и стараясь нащупать всего одно, самое важное местечко.       Подготовка важна, Сонхва это прекрасно знает. Но как же чертовски хочется ощутить Хонджуна внутри. Как же хочется присвоить этого мужчину себе и быть присвоенным самому. Когда Ким наконец-то начинает входить, глаза Сонхва непроизвольно закатываются, а рот раскрывается в немом восторге. Хонджун так хорошо его наполняет, так тепло и плотно. Ким напряжен, но Сонхва тает под ним и совсем плывет под этим серьезным, внимательным взглядом. Щеки горят румянцем, а кадык нервно дергается от нетерпения. Им совсем нельзя шуметь, но Сонхва не может отказать себе в тихом поскуливании. Он прикусывает губу и заламывает брови. Хонджун начинает двигаться и это становится отправной точкой их безумия. Одного на двоих.       Сонхва такой гибкий и податливый, что Хонджуна ведёт. С плеч Кима наконец-то спадает тот неподъемный груз ответственности, что он тащил на себе все это время. Сизиф оставляет свой камень, Тантал сыт и напоен, к Аиду наконец-то спускается его Персефона. Хонджун целует Сонхва и не чувствует, как мир вокруг рушится.       Выходя практически полностью и вновь резко наполняя, Хонджун доводит Пака до исступления. Ангел под ним, чьи волосы разметались по подушке, медовая кожа влажно блестит даже в лунном свете, а глаза затянулись томной поволокой, закусывает ребро ладони и тихо стонет. Оглушающая тишина комнаты разрезается только несдержанными вздохами Сонхва и Хонджун мысленно молится, чтобы у их мемберов сегодня был исключительно крепкий сон. Пак выжигает в нем всю неуверенность, под веками отпечатываясь любовью. Хочется оставить это воспоминание себе, надежно заключить его под стражу в самом тайном уголке сердца. Хонджуну сейчас так хорошо. Так спокойно. В странном жесте Ким языком, как рапирой, проводит вдоль беспокойного кадыка парня. Оставлять отметины нельзя, и он только исступленно лижет и целует чужую шею. Почти животным инстинктом, стремясь пометить то, что по праву принадлежит ему.       Осознание бьет сильнее, чем любое из откровений этой ночи. Сонхва внезапно понимает, что сейчас его берет Ким Хонджун, его несбыточная и безнадежная любовь. Именно это и подводит его к краю. Парень кошкой выгибается и задерживает дыхание, пока его слегка потряхивает в сладкой истоме. Ему даже кажется, что он слепнет на пару мгновений, пока не приходит в себя и не видит лицо Хонджуна абсолютно точно последовавшего за ним. Ким выглядит так греховно красиво со своими взмокшими волосами, заботливо зачесанными руками Сонхва назад. Ким дышит тяжело, но не может перестать улыбаться, продолжая нависать над Паком. И улыбка эта заразительна, потому что Сонхва практически зеркалит ее, принимая Хонджуна в свои объятия и позволяя лечь рядом.       Они лежат ещё какое-то время, остывая и приходя в себя, но необходимость сходить в ванную пересиливает. Общим разумом принимается решение идти по очереди, и Ким выдвигается первым, пока Сонхва все еще старается собрать мысли в кучу. Оставаясь наедине с собой, он не учел, что столкнется один на один и со своими тревогами. Те черным вороньем кружат в голове, не давая просто отпустить себя и насладиться моментом. В голове так много «а что если» на которые так тяжело найти ответ, что Сонхва почти пугается, когда Хонджун наконец-то возвращается в комнату. Парень скоро подрывается и исчезает за дверями спальни. В душе продолжая изматывать себя, Сонхва всё-таки решается поговорить с Хонджуном обо всем напрямую, пока тот не заперся в свой защитный панцирь, не давая никому и близко подойти. Пока не решил, что это все была глупая ошибка, и не сбежал.       Но, на удивление, сейчас Ким не прячется от него. Сидит вполне открытый, ожидая, когда его королева вернется к нему. И когда это происходит, они вдвоём укладываются на чистую постель Хона. В этом положении Сонхва отлично видит оставленное на его кровати место преступления и оттого снова краснеет. Но все же на языке крутится один очень важный вопрос, который нельзя ни замолчать, ни выкинуть из головы.       — Хон, что мы будем делать, если ничего не получится?       — Будем гордится тем, что хотя бы попробовали.       Сонхва никогда бы не подумал, что Хонджун способен так легко согласится на неопределенность. Человек, у которого, казалась, есть план на всю оставшуюся жизнь, сейчас так просто позволяет нестабильности просочится в его надежно выверенную рутину. Пак действительно впечатлен и даже тянется, чтобы оставить абсолютно невинный поцелуй на щеке Кима. От этого незамысловатого действия у капитана краснеют уши, и Сонхва в пору бы рассмеяться, раз Хонджун смущается от такой малости после всего того, что делал с Паком этой ночью. Но Сонхва не смеется, потому что Хонджун сейчас такой мягкий, трогательный и совсем домашний. Пак боится спугнуть интимность момента, как диковинного зверька. Но есть ещё кое-что.       — Мы расскажем остальным? — Хонджун отчетливо чувствует, как на этих словах рука Сонхва, покоящаяся на его груди, сжимается сильнее.       — Думаю, пока что это не имеет значения, сначала нам самим нужно все осознать и со всем разобраться. Они не глупые ребятки, все поймут и, наверное, даже примут, — Ким говорит практически очевидные вещи, но они успокаивают Пака, дают надежду и позволяют свободно дышать.       Такая странная бесконечная ночь, рассекшая старые узлы и построившая новые мосты. Ночь, принесшая неоценимые дары и освободившая сердце, но опустившая тяжёлый свинец на веки, навалилась усталостью. Противиться ей трудно, да и совсем не хочется, поэтому Сонхва только утыкается куда-то в теплую шею капитана и прикрывает глаза. И вот, когда Пак уже начинает проваливаться в сон, горячим шепотом прямо в ухо он слышит:       — И да, Сонхва, я тоже влюблён в тебя.