Жар и холод.

Нил застывает перед зеркалом. Он только покинул душ, еще не успевая скрыть полотно своего нагого тела одеждой. «Уродство» — это проносится в голове Джостена, и он возвращается к тому, отчего так долго уходил, даже скорей бежал. Вновь. Толпище мыслей, разномастных, но всё о том же. Это были не утихающие витки самокопания, что не скрыть в пучине хороших дней, ведь всегда наступают плохие. Раз за разом, как бы хорошо не было, он проснется в одну из ночей, чувствуя, как кожу лица обжигает раскаленный прикуриватель и нос забьет сигаретный дым. Не тот, что выдыхает Эндрю, пропуская меж бледных губ тонкие струи никотиновой дымки, что медленно вытягивала из него всю жизнь, песок идущих лет, что протекал сквозь пальцы. Другой. Забивающий нос смрад, что отсылал лишь к собственной матери, тело которой он старательно отдирал от кожаного сиденья машины. Это заставляло вспомнить всю его никчемность, что пробирала тело крупной дрожью осознание своей слабости, пока вина заставляля ненавидеть каждый уголок разума. Он трус. Вечно бежавший сорванец, что прятался за «юбкой» своей матери и постыдно потерял ее. Нил не имел права оплакивать ее, скучать по ней и жалеть, что ничего не смог сделать. Он виноват. И эти следы, что остались сколько метками не на грязном теле, сколько на запятнанной всеми его личностями душой. Каждый шрам лежал на сердце неподъемным грузом прошлого, каждый он сможет описать и рассказать, как и от кого получил. Все это закрепилось в голове плотными корнями, что пускали деревья на земле, въедаясь в его мозг. Он так задумчив, увлечен потоком головной боли, именуемой мыслями, что не слышит мерных шагов, которые направляются в комнату. Эндрю, покидая ванную, приходит в комнату, источая тепло и пар от горячей воды, что еще катится по нему мелкими каплями. Его взгляд предельно безразлично скользит по комнате, будто ища что-то, и когда он останавливается на Джостене, во взгляде мелькает трепещущий интерес, где-то внутри которого бьется тихое беспокойство. Нила никогда не привлекала своя внешность настолько, чтобы любоваться собой. Напротив. Он ненавидел все в себе, каждую черту, ведь все они отсылали к Мяснику, собственному отцу, который переломил его жизнь и жизнь Мэри в своих крупных ладонях, словно это были тонкие пруты, какие вынимают из дешёвого веника или находят дети в лесках у дома. Тень Эндрю мелькает в отражении зеркала, и он ждет, пока античность чужих глаз омоет его тело ледяной водой и пустит в свои темные пучины, растворяя горячие волны сомнений и предрассудков, что смешались с отходами прошлого. Но этого не происходит. Глаза Нила неотрывно мечутся от одного страшного шрама, к другому, будто сравнивая, кто из них ужасней. Миньярд касается плеча Джостена легко, будто желая лишь окликнуть и сразу убрать руку, но та замирает на теле, когда осознания чужой «бездушности» приходит неведомым испугом. Нил не поворачивается, не говорит и не смотрит. Его глаза, как и разум, утонул в горячих, обжигающих источниках боли, что расстилались по телу полосами открытых ран, что в голове вновь кровоточили. Губы Джостена размыкаются, только вот не для того чтобы сказать что либо, нет, они кривятся в настоящем, не поддельном отвращение, что Эндрю видел рисованной маской на банкете с Рико или встрече с Воронами, не считая новоиспечённого Троянца Жана. И эта неизведанная часть Нила, та, что прячется в каждой метке, пугает. Но не отворачивает от него Эндрю. Миньярд заходит за спину, целуя каждый доступный шрам. Безусловно, Миньярд делал так до этого, жарко и смазано касаясь губами во время секса, дрочки или перед минетом. Но сейчас движение мягкие, размеренные, будто через них Эндрю делится внутреннем холодом разума, что подарил ему сам Нил. Это не тот холод, что пробирает тело до ломоты и страха. Это остужающий летний бриз на набережной в знойный день, это спасительная прохлада кондиционера в мини аде летнего дня, это кубики льда в коктейлях на Гавайях. Это самый теплый холод, что Нил бережно дарил ему голубизной своих глаз. И Эндрю возвращал это, пусть и через холодные губы. Они не пропускали ни один шрам, даже если тот казался маленьким и не значительным, для Миньярда это было вселенной Нила, что хотелось познать и прожить через себя, пропуская каждую крупицу боли через сердце, что рвалось на куски от переизбытка мелькающих чувств и событий. Если это будет его смертью — он примет ее с лёгкой усмешкой и спокойным жаром тела, осознавая что смог дать Нилу хоть часть себя, не пожалев забрать плохое. Эндрю покусывает местами кожу, замечая, что тело Джостена отмирает, словно заново вспоминая это. Миньярд не успевает сделать и движение, как пропащий рыжий пожар уже со всей уверенностью таращится на него и искры чистого доверия внутри холодных льдин делают его особенным. Делают его до обморожения теплым и до жара холодным. А каждый его шрам особенным, словно искры огня и завитки инея. И Нил понимает это. Эндрю дает ему это понять.