Плоть от плоти моей

Страшно. Пугающая, чудовищная близость. Он смотрит, я не вижу его глаз, но я знаю, что он смотрит, да так, будто готов сожрать меня сиюминутно со всеми потрохами и их содержимым, а после, не насытившись этим невероятным уродливым актом, выблевать полупереваренного меня, чтоб сожрать снова, и так по кругу, пока я не закончусь, и того ему мало будет. В этом человеке не осталось ничего, кроме болезни. Сплошной болезненный сгусток, выхарканный кровоточащими страждущими лёгкими Б-га и смытый в канализацию. Как его тело еще не разорвало от такого наполнения, не разъело желчью изнутри, на чем это «нечто» продолжает функционировать? Или это тот случай, когда сама Болезнь осознала себя и захотела жить, и потому не даёт организму стухнуть? Я попал. Тотально. Попал в сеть. Никак не метафоричную, к сожалению. Я не вижу, но я чувствую это, чувствую каждым микрометром своего тела, чувствую, как незримые тонкие нити проникают под кожу, поселяются в волосяных луковичках, обволакивают каждый нерв, захватывают мой организм. Они везде, даже в воздухе. Кажется, вот-вот не так дёрну хоть одним пальцем, неугодно сократится мышца, и пойдёт тело кровавыми маленькими порезами. Но пока – ничего. Интересно, когда нити стянутся в стальной канат, и меня разорвёт на части? Он сажает меня подле себя во время каждой трапезы – как левую руку Б-га, самую страшную и кривую, но самую родную, - да попробуй не с той скоростью пожевать или оставить малюсенький кусочек еды на тарелке – он всё заметит. Редко прокомментирует – но я же вижу, что он смотрит, вижу, что откладывает эти все сверх меры точные детали у себя в голове, вижу, как что-то чешет ему мозг, да так сильно чешет, что кажется, будто вот-вот и защемится нерв, и его единственный глаз закатится и поздоровается зрачком с мозгой. Я вижу, что он видит, я чувствую, что он чувствует. От всего этого чесаться начинает уже у меня. Я ненавижу есть рядом с ним, меня ежесекундно травит совершенно нормальная еда, травит одно только нахождение рядом с ним, меня тянет блевать ещё до того, как что-либо проглочу. Сигареты помогают. Недолго. Если перестало тошнить от еды, то тошнить начнёт уже от сигарет, так что в конечном итоге я всё равно через раз иду блевать. Мне кажется, он и об этом знает. Хотя я делаю всё тихо. Да и зачем ему знать о моих отношениях с унитазом? Чёрт его поймёт…может, он и о фрукте знает. Он вообще всё знает! Тогда почему…молчит? Почему он так громко молчит? Такими темпами моя голова сама разорвётся, и брату даже не придётся меня убивать. Интересно, от меня воняет? Рвотой. Кислым разложением. Я стану таким же гнилым, как брат со всем его цирком уродов? Точно за своего примут тогда…а там уже и я сам потеряюсь, погрязну в их дерьме и не захочу выбираться. Он смотрит на каждый мой синяк, каждую гематому, каждый кровоподтёк, каждую мою царапинку так, будто дети в песочнице сломали ему грабельки с лопаткой, и он думает, как бы теперь насадить каждого ребёнка на настоящие грабли, да желательно, чтоб они подольше мучились. Он, может, сам хотел сломать свою лопаточку! Ещё и спрашивает периодически, откуда повреждения. Да если б я сам помнил! О наличии некоторых только от него и узнаю. Ба! Это не дело. Я уже чувствую, как мой собственный мозг гнильцой течёт под напором всего этого безумия, находящегося в вечном обострении. Что я вообще забыл рядом с…этим. Он берёт меня за плечи и сжимает их, и чудится мне, что пальцы его пробиваются сквозь тело моё и царапают мне кости. Он смеётся, и я знаю, что ему не смешно, и смех его раздирает изнутри похлеще туберкулёзного кашля. И это не то, что я хотел бы лицезреть, это – болезненная открытость, свидетелем которой я не желал и не желаю быть, и меня мутит от этой откровенности. Я невольно всматриваюсь в глубины нутра его, разверзнувшиеся пред взором моим, и меня выворачивает наизнанку, и видится мне там только оголившаяся Болезнь. И моя собственная душа в бесконтрольном порыве тошнотворного откровения чуть было тоже не обнажается, и я застываю в ужасе, так и не сумев отвести взгляд, и Болезнь продолжает пожирать глаза мои. Медленно, медленно душит. По чуть-чуть. Да так аккуратно, что и не осознаёшь. Стало чуточку трудней дышать? Ничего, привыкнешь. Опять? Снова? Привыкнешь. Ко всему привыкнешь. Не выпрыгнешь вовремя из кипящего котла, не узнаешь, когда сваришься, не почувствуешь, как перестанешь дышать.