Next Christmas

Небеса привычно исполнены белым светом и тишиной. Эта тишина очень гулкая и совершенная настолько, что давит на барабанные перепонки. Воздух здесь был стерилен и лишен запахов — ни пыли, ни даже озона, ни намека на жизнь. Азирафаэль сидел за своим идеальным, ничем не заставленным столом, пытаясь сосредоточиться на составлении отчета о “Последствиях Постепенного Воздействия Небесной Благодати на Отдельно Взятую Душу”. Чернила в его перьевой ручке не пахли, а бумага не шелестела. Его взгляд снова и снова уплывал к огромной, сияющей проекции Земли, висевшей в воздухе его кабинета подобно божественному гобелену. Обычно он старался не смотреть в её сторону, используя только в исключительных случаях, но сейчас, в такой день, она отвлекала его самым коварным образом. Следуя за направлением его невольной мысли, проекция показывала Лондон, укутанный в предрождественскую ночь. Огни гирлянд мерцали на улицах самоцветами; крошечные люди несли свертки и ярко украшенные коробки, смеялись, толпились в магазинах, собирались у витрин, сияющих теплым золотым светом. Это была прекрасная, живая, дышащая суета — и это делало положение Азирафаэля ещё печальнее. Он скучал, он так скучал по этому всему. Особенно сегодня. Азирафаэль отложил перо, сбившись на одном и том же абзаце уже в пятый раз. Он не мог устоять. Легким движением мысли он приблизил изображение, и картинка стала ещё живее. Он видел пары, держащиеся за руки; семьи, тащившие домой рождественские ёлки; одинокого прохожего, купившего себе чашку горячего шоколада, от которого поднимался маленький клубящийся пар. Он видел жизнь во всей её трогательной, мимолетной красоте. И этот вид был таким ярким, таким насыщенным по сравнению с блеклой реальностью его нынешнего существования. И только тогда, когда его сердце уже сжалось от сладкой боли этого зрелища, он наконец позволил себе то, чего избегал все эти недели в приближении Рождества, которое тут, на Небесах, обозначало только необходимость сдать годовой отчет. Он позволил памяти затопить себя. ... Тепло. Первое, что пришло на ум — тепло. Жар, исходивший от камина в его же собственной гостиной над книжным, мягко поглаживал щеку. Воздух был насыщенный и пряный — пахло глинтвейном, томящимся на медленном огне, с нотками апельсина, гвоздики и корицы. За стеклами окон, в черной зимней тьме, лениво кружились хлопья снега, подчеркивая уют внутри. С винилового проигрывателя лились тихие, знакомые аккорды рождественских гимнов. С ним Кроули. Раскинувшийся на его диване с такой небрежной грацией, будто тот принадлежал ему всю жизнь. Его темные очки лежали на столике, и в глазах, лишенных привычной защиты, отражался огонь камина — золотые искры на янтарном поле. Они поужинали чем-то простым, и теперь между ними лежали ещё не лопнутые рождественские хлопушки. Азирафаэль помнил, как его собственные пальцы коснулись дешевой, блестящей бумажной короны, которая съехала набекрень на рыжих волосах демона. Тот лишь угловато, но вместе с тем тепло усмехнулся, но даже не попытался снять или помочь ангелу её поправить. Он позволил этому дурачеству, этому символу простого человеческого праздника, остаться на себе. И в этот миг, в мерцании свечей, под тихую музыку и потрескивание поленьев, Азирафаэль почувствовал нечто столь цельное и совершенное, что любая небесная гармония меркла в сравнении. Это был миг абсолютной, безоговорочной принадлежности. Дома. ... Воспоминание отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя лишь леденящую пустоту. Белый свет Рая снова показался ему не сиянием, а выцветшей, блеклой фотографией. Тишина превратилась из благословения в наказание. Он больше не мог. Это было невозможно — провести такой праздник, да и просто ещё один день в этой ужасающей, идеальной тишине, вдали от единственного места, которое когда-либо ощущалось как дом. Вдали от того, кто ощущался как дом. Решение пришло не как озарение, а как тихое знание. Азирафаэль поднялся с места и его движения были спокойны и полны решимости. Он бросил последний взгляд на сияющую проекцию Земли, на огни гирлянд, падающий снег, и развернулся чтобы уйти.

***

В новой квартире было привычно тихо. Не райской бездушной тишиной, а звенящей пустотой помещения, не ставшего домом, которую не могли заполнить даже доносящиеся с улицы приглушенные звуки рождественского веселья. Кроули лежал на диване, уставившись в потолок. Закинув очки куда подальше, он валялся и слушал звуки тихо бурчащего телевизора – от рождественских фильмов в такой день совершенно не скрыться, но смотреть на это демон не желал. А вот фоновый звук хотя бы пытаться заполнить пустоту. В Кроули уже давно не было злобы — эта энергия быстро выгорела, оставив после себя лишь тяжелый осадок усталости и разочарования. Сейчас Змий был обижен. Глупо, по-детски обижен на Азирафаэля за его выбор, за его слепоту, за его уход. И на весь этот глупый мир, для которого ничего не поменялось, даже если его жизнь лежала в руинах. Если он и злился, то только на себя — за то, что спустя все это время,эта обида всё ещё отдавалась в нём привычной болью, за то, что сквозь неё проступала старая, как мир, любовь, которую он был не в силах искоренить. Его взгляд скользнул по комнате, выхватывая из темноты знакомые очертания. Повсюду, на всех доступных поверхностях, привычно стояли горшки с растениями. Плющи, монстеры, сансевиерии — все они были ухожены, их листья глянцево блестели в свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь окно. Это была его молчаливая, отчаянная попытка создать хоть каплю жизни в своем добровольном отчуждении. Доказательство, что он всё ещё может что-то растить, что хотя бы растения остались с ним. Но сегодня даже они казались ему лишь немыми свидетелями его одиночества. Он не участвовал в праздничной суете за окном. Она не раздражала его — гирлянды, смех, доносящиеся из пабов песни — все это было просто фоном, чужой пьесой, на которую у него не было билета. Он наблюдал за ней со стороны, ну или предпочитал не смотреть совсем. Но именно эти далекие звуки праздника, вкупе с душащим одиночеством наконец пробили брешь в его обороне. Воспоминание, которое он так старательно запирал, вырвалось на свободу. ... Тепло. Не то, что согревает лишь кожу, но то, что согревает и изнутри. Оно исходило от камина в гостиной над книжным, от бокала с глинтвейном, который он сжимал в ладонях, от самого воздуха, напоенного запахом специй, старых книг и чего-то неуловимого, что было присуще самому Азирафаэлю. За окном падал снег, создавая иллюзию, что они с ангелом — единственные две души во всем заснеженном, тихом мире. Из винилового проигрывателя лилась негромкая музыка, и Кроули позволил ей окутать себя не сопротивляясь. Он полулежал на диване, сняв очки, чувствуя себя уязвимым и... дома. Азирафаэль сидел напротив, его лицо было озарено мягким светом свечей и сиянием абсолютного, безоговорочного счастья. Потом были эти дурацкие хлопушки, дешевые бумажные короны и его собственная съехала набок. Он чувствовал себя идиотом в ней, но с замирающим сердцем позволил Азирафаэлю самому поправить корону, и когда взгляд ангела встретился с его взглядом, полным теплой насмешки и нежности, любое желание снять эту штуку испарилось. В этом взгляде было всё: трепет, принятие и шесть тысяч лет совместной истории. Это был миг такой идеальной, хрупкой гармонии, что Кроули позволил себе поверить, что так будет всегда. ... Возвращение в реальность было резким и болезненным, словно падение с большой высоты. Темная, безликая комната снова сомкнулась вокруг него, холодная и немая, освещенная лишь фонарями и экраном. Призрачное тепло глинтвейна на губах растворилось, сменившись привкусом одинокой горечи. Он сжал веки, пытаясь удержать образ, но тот таял как снег в тепле. Именно в этот миг тишины кто-то постучал.

***

Азирафаэль материализовался в переулке Сохо, и мир обрушился на него всей своей грубой, восхитительной сенсорной атакой. Резкий зимний воздух обжег легкие, запах мокрого асфальта, выхлопных газов и карамели с рождественского базара ударил в ноздри. Снег крупными хлопьями падал ему на лицо, тая на теплой коже. Он дрожал, но не только от холода — от переизбытка ощущений, которых он был лишен в стерильном мире. Он шёл, подставляя лицо снегу, и судорожно размышлял, как же ему найти Кроули. Они не общались всё это время, но, задумавшись, ангел решил, что в такую пору если кто из демонов и останется на Земле, то это будет точно Кроули. “Только бы он не покинул Лондон, пожалуйста, пусть он будет в Лондоне” – почти молил Азирафаэль непонятно кого, ведь поиски по всей Земле, а возможно и не только Земле – дело не быстрое. Но он попытается. Он попробует, он найдет Кроули и они поговорят. Азирафаэль попробует извиниться, и даже если Кроули не сможет его простить, то оно всё равно будет стоить того. Ангел сосредоточился на ощущении оккультных аур вокруг, и, немного посомневавшись, быстрым шагом двинулся в направлении Челси.

***

Кроули замер на мгновение. Кто мог стучаться к нему в такой день? Неужто Нина или Мюриэль решили его поздравить? Это конечно мило, но он просто хотел побыть один в этот гребанный день. ”Не сидится же им дома, праздновали бы” – со смесью нежности и раздражения думал демон, идя к двери. Но когда дверь открылась его мир остановился. Мозг отказывался обрабатывать информацию, ведь прямо перед ним была не Нина, и не Мюриэль. В дверном проеме, окутанный снегом после метели, стоял Азирафаэль. И он был настоящим, не сном и не миражом. Его светлые волосы были растрепаны ветром, щеки пылали румянцем, на плечах и в складках пальто лежали хлопья снега. Он стоял, тяжело дыша, словно бежал к нему через всю вселенную, что, в общем-то, было недалеко от истины. Они смотрели друг на друга — секунда, растянувшаяся в вечность. Кроули видел в его глазах бурю — отчаяние, надежду, страх и то самое, что когда-то заставило змия подняться к нему на стену Эдемского сада. Азирафаэль не сказал ни слова. Он шагнул вперёд, снег с его ботинок опал на чистый пол. Ангел не останавливался, пока не оказался в сантиметрах от демона. Его холодные от мороза руки поднялись и прикоснулись к щекам Кроули, и прежде чем тот успел издать хоть звук, Азирафаэль поцеловал его. Это был не нежный вопросительный поцелуй. В нём была тоска всех одиноких дней, ярость от несправедливости, шепот тысяч невысказанных слов и громогласное, отчаянное признание. Азирафаэль целовал его так, словно пытался вернуть им обоим вкус жизни, вкус дома, и лично для себя вкус своего демона. Кроули застыл. Его мир, только что состоявший из тишины и отголосков боли, сузился до точки — до точки соприкосновения губ, до холода на своей коже от его пальцев, до запаха снега и аромата ангела. Он не отвечал. Он просто позволил этому случиться, позволил волне отчаяния Азирафаэля накрыть его с головой, и впервые за долгие месяцы почувствовал, что не одинок в своей агонии. Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда Азирафаэль наконец оторвался, дыхание его срывалось, а в глазах стояли слезы. Он не отпускал лицо Кроули, держась за него, как за якорь в бушующем море. – Прости, — выдохнул он, и это слово прозвучало хрипло и надтреснуто. — Прости, я не могу... я не хочу... еще одного праздника в этой ужасной тишине. Еще одного дня без… Он не договорил, но его взгляд, полный боли и мольбы, сказал всё: без тебя. Кроули медленно моргнул, словно возвращаясь из далекого путешествия. Его собственная маска, которую он так тщательно выстраивал все эти месяцы, дала трещину, и сквозь неё снова проглянула та самая старая, никак не заживающая рана. – Что, на Небесах глинтвейн не готовят? — прохрипел он, и в голосе его не было прежней едкой колкости, лишь усталая, почти беззвучная насмешка над самим собой и над ситуацией. Попытка защититься, которая уже не работала. Азирафаэль покачал головой, его пальцы слегка дрожали на щеках демона.       – Там нет ничего, что имело бы вкус, — тихо сказал он. — Ни цвета, ни тепла. Там нет... жизни, – его взгляд скользнул по комнате, по глянцевой зелени растений, по темным углам, и вернулся к Кроули. – А здесь — есть. Везде, где есть ты. Он сделал шаг назад, наконец отпуская его, и его плечи сгорбились под тяжестью ожидания отказа.       – Я ошибался. А ты был прав, всё это время прав. Я... я испугался. Испугался потерять всё. А в итоге потерял единственного, кто имел значение. Кроули отвернулся. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и призрачное ощущение его губ на своих. В горле стоял ком. Вся его обида, вся злость — они были настоящими, острыми. Но под ними, как фундамент, лежало что-то неизмеримо более прочное и древнее. Он смотрел в сторону своей темной, безрадостной кухни, на идеально чистую столешницу, где не стояло ни одной миски с праздничным печеньем, где не варился глинтвейн. Кроули тяжело вздохнул. Этот вздох, казалось, выходил из самых глубин его демонской сущности, унося с собой часть боли. – Ты промок до нитки, — произнес он наконец почти спокойно. Он повернулся и, не глядя на Азирафаэля, пошел в сторону кухни. Остановившись в дверном проеме, он бросил через плечо, словно нечто само собой разумеющееся, самое дорогое приглашение, какое только мог предложить: — Давай глинтвейн сделаю. С апельсином. И гвоздикой. Как... тогда. И эти слова — “как тогда” — стали не просто предложением согреться. Они стали его белым флагом. Его молчаливым началом прощения. Его признанием, что воспоминание о том единственном, совершенном Рождестве было для него таким же священным и важным, как и для ангела. Азирафаэль выдохнул, и всё его тело расслабилось от свалившейся с него тяжести. Слёзы наконец выступили в уголках его глаз, но теперь это были слезы облегчения. Он снял промокшее пальто и аккуратно повесил его. В квартире все так же не было ни гирлянд, ни елки, но с приходом ангела, с обещанием глинтвейна и тихим перемирием в воздухе, она вдруг наполнилась тем самым светом и теплом, которых так отчаянно не хватало им обоим. Рождество наконец пришло в их дом.