Страшные сказки

      За свои девятнадцать лет Сатору пришел к многим выводам. Например, в десять лет он понял: при теплом освещении обязательно нужна холодная тень. Или в четырнадцать, когда увидел картины Микеланджело и нашел свой стиль. О нет, самый занятный вывод он сделал совсем недавно, когда заметил, что трезвый мир выглядит как современное искусство. Такой же фальшиво-чуткий, псевдоконцептуальный и некрасивый. Не впечатляющий душу, пресный настолько, что Сатору не рвет на холст симулякрами эмоций. Одним словом, он сделал вывод, что трезвый мир слишком угнетающ для него. Годжо — дитя бетонных джунглей, серых и грустных районов. Его природа — творить под синтетикой.       Покуривая самокрутку с импортным табаком, Сатору теребит в руке серебряный крестик и лениво наблюдает за производством кала. Именно таким емким словом он про себя называет порисульки Махито. И нет, не подумайте, Сатору не осуждает любовь своего друга к экспрессионизму. Вовсе нет.       Махито прекрасный человек — он достает ему скорости. А отсутствие таланта… что ж, не всем дано иметь чувство вкуса, подобное его.       — Сатору, а ты вообще будешь делать долги по рисунку? — неожиданно говорит Нанами, глядя на него с легкой обеспокоенностью. Удивительный человек его сосед: боготворит Рубенса и сдал экзамен по анатомии человека на высший балл, что впечатляет само по себе. Но самое поразительное: он вечный трезвенник, который только наблюдает, но никогда не пробует сам.       — Да, сегодня, когда дождусь Сукуну. Ведь кое-кто не принес стимуляторы, как обещал, — специально выделяет последние слова Сатору и осуждающе косится на Махито.       — Это все Джого! Я ему говорил не носить все на руках!       Джого был школьным другом Махито и опытным дилером, который, как и все опытные сидящие дилеры, прокололся из-за излишней веры в собственную удачу.       — Это прекрасный шанс нарисовать что-нибудь на трезвую, — звучит рядом мягкий голос Сугуру. И как только в такую красивую, идеальную по всем пропорциям голову могли прийти такие бредовые мысли? Сатору насмешливо хмыкает. Простить такие речи он готов лишь от большой любви.       — Я понимаю, тебе сейчас непросто, но хотя бы эскизы сделай без наркотиков, — напряженно продолжает Нанами. Ах, как же хочется сорваться и уйти, хлопнув дверью!       — Вы что, сговорились, что ли?.. — зло фыркает Сатору и лишь глубже затягивается.       Сосед щурится и уже порывается что-то сказать, как дверь в их комнату с грохотом распахивается. По инерции, в ожидании коменданта, Сатору прячет сигарету, втыкая окурок в обои с цветочками. Запах? Это все с окна надуло.       — Господа творцы! — торжественно восклицает ворвавшийся. Высокий, крупный, будто качается каждый день (может, и качается — а ты попробуй мольберты поставить, да гипсовые головы потаскать). — Сегодня у нас в меню кое-что новенькое, слышали про «мяу»?       На лице только прибывшего — Сукуны — расцветает хищная улыбка при виде блеска в глазах соседей. Особенно яркого — у Сатору.       — Я еще никогда не был так рад тебя видеть! Где ты это достал?       — Секрет фирмы, — ухмыляется Сукуна. — Вдохновение обеспечено. Разгоняет не по-детски.       Сатору переглядывается с Сугуру в ожидании того же восторга, что и у него, но возлюбленный лишь медленно качает головой.       — Тебе это не нужно, — его голос понижается, становясь нравоучительным, таким укоризненным, что у Сатору закатываются глаза.       — Ага, чтобы меня отчислили, — бурчит он себе под нос.       — Нанами, ты же не будешь? — спрашивает Махито. Зачем? И так знает ответ, поэтому сразу продолжает: — Приглядишь, чтобы ничего не случилось?       — Почему меня не поселили с нормальными людьми? — стонет Нанами, собирая листочки с рисунками в аккуратную стопочку. В предстоящем балагане он уже очевидно ничего стоящего не нарисует. — Я не хочу здесь находиться…       — Так свали, — бросает Сукуна, не глядя, и плюхается на кровать рядом с Сатору.       — Прямо сейчас и свалю, чтобы, как на Хэллоуин, снова кто-нибудь… — саркастично начинает Нанами, но осекается, заметив, как бледнеет Сатору.       Перед глазами будто проносится вспышка, а вслед в нос ударяет пряный аромат свечей. Вместо звуков вокруг — оглушительный стук сердца. Под подушечками пальцев острые грани креста, который они с Сугуру купили на барахолке для его костюма. Дыхание сбивается, и лишь чужие руки — теплые и нежные — выдергивают из воронки воспоминаний о той ночи. Испуганно Сатору ищет глазами родное лицо.       — Тише-тише, — нежно произносит Сугуру, поглаживая его по щеке. Господи, как хорошо, что он рядом. Его любимый… не человек, а произведение искусства. Муза, которой он посвятил так много работ, что на прошлом просмотре пришлось занять всю стену кабинета. Годжо поистине можно назвать проповедником нового стиля в живописи — гетосугуризма.        — Великолепный друг, напоминай об этом ему почаще! — Резкий, злой голос вырывает его из транса. Сатору вздрагивает, наконец пропуская глоток воздуха в легкие. Их мгновенно опаляет болью, и он только сейчас замечает, как долго не дышал. Сукуна прожигает в Нанами дыру взглядом, а тот раздраженно отводит глаза.       — Значит, наркоту ему приносишь ты, а плохой друг — это я…       — Не слушай его, — презрительно хмыкает Сукуна и трясет пакетиком с мукой. — Сейчас отлетим и такое напишем, что твой Микеланджело с небес прослезится.       Сатору фыркает и натягивает высокомерную улыбку.       — Я с кем попало в паре не работаю.       — Так и я тоже, — в тон ему усмехается Сукуна. Этот широкоплечий молодой человек перевелся к ним с другого вуза в этом семестре и мистическим образом завоевал внимание всех. Он поистине был неплох в композиции, анатомии и теории цвета. Годжо даже ощутил смутную конкуренцию, впервые столкнувшись с реальным противником. Кто же знал, что вместо заклятых врагов вскоре они окажутся соседями, а потом и соупотребами.       За последние недели Сукуна стал его личным дилером, угощая его рассудок все новыми и новыми состояниями. Обычно их источником были таблетки, реже — порошок. Свой первый назальный раз он отдал всего пару недель назад в туалете колледжа. И, как подобает любому лишению девственности, все прошло со слезами и тихими стонами. Едкое вещество жгло носоглотку с такой силой, что он почти пожалел о своем решении. Почти — ключевое слово. В ту ночь Сатору сделал больше сотни эскизов и с десяток композиций.       Поэтому сегодня было одно лишь предвкушение. Первый взлет он совершает, зажав одну ноздрю пальцем. Острое, колющее удовольствие вынуждает зажмуриться. Боль — ничтожная плата за свободу и вдохновение. Схватить кисти и писать звездной пылью. Нырнуть в белое море холста, поймать волну и оседлать ее. Он оглядывается, на мгновение теряясь в мешанине огней — в эстетическом безумии. Даже уродливые цветки на обоях вдруг стали прекрасны. Словно пьяные, они колышутся и шепчут всякий бред.       — Сукуна, это восторг! — восклицает Махито, втянув вещество вслед за ними. — Нанами, ты, точ…       — Нет, — перебивает он, забавно хмурясь. Нанами всегда такой серьезный и правильный. Сигареты не курит, алкоголь не пьет и наркотики не принимает. Наверное, еще и не дрочит. Может, поэтому он такой всегда такой напряженный?       — Святоша! — возбужденно насмехается он, ощущая на языке каждую букву, и руками шарится по кровати. — Где тут мой скетчбук?       Сердце бьется как бешеное, а Сатору поглощает азарт. На белой бумаге расцветают штрихи, линии, темные пятна — все сливается в нескончаемый поток искусства. Под синтетикой вдохновение бьет ключом, и он творит — лист за листом порождая новые сюжеты.       — Сукуна, дай еще одну…       Сатору возьмется за композицию. О, сколько идей мелькают перед его взором. Они вьются в нескончаемом танце, напоминая иву на ветру. Второй взлет уносит Сатору в благоухающий цветник. Он чувствует прикосновения лепестков. Нежные касания рук Сугуру. Его пальцы — словно бутоны роз. Хочется почувствовать его мягкие губы на своих, уткнуться в гладкую, лишенную волос грудь и спрятаться в коконе из тонких ивовых веточек, чтобы часами обсуждать архитектуру модерна. Он сам не фанат, но у Сугуру так горят глаза, что невозможно отказать. Да хоть постмодерн, хоть кубизм — любые буквы, сложенные в слова и произнесенные любимым, уже заклинания. Сатору очарован, он поглощен ненормальным чувством любви.       — Эй, Сатору, все в порядк…? — разносится откуда-то издалека. и, словно мыльный пузырь, видение лопается. Судорожно оглядываясь, Сатору встречает плывущие, искаженные лица. Картинка идет рябью, закручиваясь в эпохальное, библейское полотно. Сатору видит идеальный сюжет так четко, будто зрение выкрутили с единицы на десятку.       — Мне нужно масло…       Его фантазии повысили резкость. Он чувствует каждую мышцу, светотень, даже тонкую голубую дымку на заднем плане, чтобы подчеркнуть глубину. Картина дышит. Годжо слышит ее тяжелые вздохи, ощущает, как она жаждет соприкоснуться с ним. «Сотворение Адама», не иначе. Соприкосновение с чем-то божественным — Сугуру тянется к нему с холста.       Годжо подскакивает на ноги и, спотыкаясь о что-то под звонкий хохот Махито, пробирается к выходу. К двери, у которой видит темное пятно длинных волос и мысленно дорисовывает тонкие черты лица. Сугуру зовет его к себе в комнату — порисовать. Да что угодно, лишь бы рядом с ним.       — Давай сделаем парные костюмы на Хэллоуин? — шепчет его любовь. — Давай всегда будем вместе?       Сугуру хватает его за руку и притягивает к себе в объятия. Мозги плавятся от этого тепла, от нестерпимого желания создать прекрасное. Когда твоя муза — Сугуру Гето, то все возможно. Заглянуть в его темные глаза и отдаться. Так чудесно! Так чудесно провалиться в черный зрачок и бесконечно барахтаться в свободном падении.       — Давай еще по одной — и пойдем писать?       Его губы сами растягиваются в улыбке. Неважно, насколько они разные. Неважно, что он пишет в реализме, а Сугуру предпочитает стилизацию. Важно лишь быть вместе. Важно, что они сошлись на образах экзорциста и демона.       — Сатору, не надо… — протестующее восклицание Нанами обрывается жжением в носу. Ох, Сатору напишет за эту ночь еще сотню портретов Сугуру. Ну так, на разогрев. А потом — тысячу полотен. Его кисти сотрутся в пыль, а от нажима щетина просядет в металлический каркас. Он зальет растворителем все здание. Перфоманс для коменданта: водопад из скипидара. Местная достопримечательность в стиле модерн. Он сделает все в лучшем виде, лишь бы Сугуру оценил.       Смех Сатору, чистый и счастливый, тонет в возне вокруг. Пространство подергивается мыльной пеленой негатива.       — Он же весит вдвое меньше тебя, эта доза слишком большая…       Глупые разбирательства раздражают. Сатору хочет творить, вознестись со своей музой, распустить крылья — и создать шедевр. На небе и на земле лишь он один способен на это. Но ссоры и крики вокруг… понимаете, это не его атмосфера. Сатору — человек возвышенный. Он любимец искусства… хах, оговорка. Любитель искусства.       Дверь позади него захлопывается, наконец отделив его душу от мирских конфликтов. Что ему эти разногласия, когда впереди — цель, когда Сугуру зовет его к себе. Они соседи. Как замечательно, когда твой любимый живет с тобой в одном блоке.       На ощупь, по привычке, пальцы нащупывают и надавливают на выключатель. Яркий свет взрывается в помещении и вихрем световых лучшей проносится по углам. Блестки крошечных частиц в воздухе оседают на кожу, липнут к глазным яблокам колючей пленкой. Сатору зажмуривается, вмиг ослепленный этим великолепием.       — Какой ты красивый. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид ангела света. Порок подражает добродетели, — мелодичный голос Сугуру втекает в уши, тонкой-тонкой шелковой нитью проплывает сквозь барабанные перепонки, обматывая скользкие мозги. Сатору — никакой не демон, он падший ангел. Но какая разница, если в итоге — одно и то же.       Световая пыль проникает сквозь ресницы, и глаза так нестерпимо жжет. Но чтобы увидеть возлюбленного, он распахивает веки. Слезы ручьями текут по щекам, и лишь сейчас ему открывается сокрытое ранее. Перед ним — никакая не комната, а огромный молитвенный зал. Барельефы, разноцветные фрески рук истинных мастеров, колонны с резными капителями, пышные формы и завитки — барочный рай. А в самом центре, у иконостаса, стоит Сугуру. Весь измазанный чужим честолюбием, в его груди бьется белое-белое сердце. И Сатору прижмется к нему лицом, вдохнет этот запах, даже если придется пожертвовать слизистой.       — О, дьявол мой, слепец и свет мой, подойди же ко мне, — нараспев, словно читая проповедь, произносит Сугуру. Знакомый пряный запах свечей растекается по сводчатому храму, поднимаясь к потолку струями дыма. Где-то там, под самым куполом, в клубящихся облаках летают амурчики. Маленькие пухлые божества с луками, точь-в-точь как на полотнах Буше.       Как завороженный, Сатору делает шаг навстречу и все не может унять слез. Внутри так свободно, так легко, что эта легкость течет из него непрекращающимся потоком. Блаженство: возлюбленный обхватывает руками его талию, разворачивает к себе и целует.       Сатору расправляет пепельно-серые крылья — он отвечает на ласки. Цепляясь за черную рясу, он страстно пытается проникнуть языком глубже, чтобы их невозможно было разделить.       — Хочу быть с тобой одним целым, — шепчет он в губы и слышит тихий-тихий смешок — согласие. Они с Сугуру — родственные души, это было очевидно еще с первого курса, с первой лекции, с первого взгляда. Невероятное везение — найти любовь всей своей жизни в семнадцать лет.       Его раздевают — быстро, отрывисто, — будто все происходящее разбитое зеркало. Сатору приходится резать ладони, собирая все осколки воедино. Но боли нет — в этой реальности боли не существует. Красными от крови руками Сатору рисует по телу Сугуру свой шедевр. Размазывает краску по дельтовидной мышце, обводит акромион, трапецию, окрашивает каждый участок, будто пытается дать невидимке тело.       Сугуру укладывает его на постель — обнаженного ментально и физически, готового отдаться прямо здесь и сейчас. Сатору мечтает об этом, жаждет получить все и сразу. Молит: «Возьми меня. До звездочек из глаз. До пены изо рта». Чтобы сойти с ума окончательно — выжить безо всяких стимуляторов.       Где-то на фоне, за пределами церкви, раздается шум, напоминающий скрип. И пока стены ползут вниз, а потолок провисает, в его тело погружается что-то горячее и большое. Сатору задыхается, изнывая от грубых толчков, заполняющих все его естество. Сугуру его сжигает в праведном огне — воистину проводит ритуал изгнания бесов.       — Ты же не дал ему ещ…? — словно из ниоткуда пробивается обеспокоенный голос. Вслед — другой, насмешливый и противный: — Оставили их на пять минут вдвоем, а они уже ебутся.       Сатору поворачивает голову. Меж причудливых форм реальности он различает у двери два пятна и, глупо улыбаясь, открывает рот. Хочется сказать что-то забавное, в очередной раз извиниться за них с Сугуру. Но голосовые связки отказывают, и из горла вырывается лишь сиплый стон.       — Пошли вон отсюда! — не своим голосом рычит Сугуру, входя в него глубже. Стены проваливаются в пол еще на треть, а по фрескам ползут трещины, уродуя прекрасные полотна. Уродуя один определенный античный сюжет, в котором Годжо мгновенно узнает «Похищение Европы» Тициана. Раскол растет, отделяя амуров от бедной, обманом похищенной девушки. Кажется, будто она кричит: открывает рот, но не издает ни звука.       — Он же даже не понимает, что ты делаешь! — вместо крика девушки, восклицает светлое пятно, взмахивая руками. — А по-моему, ему по кайфу! Быстро он Гето забыл, — ехидно смеется другое. Сатору нужно их остановить, сказать, что от громких звуков храм рушится.       Сводчатый потолок уже критически близок, он опускается и вот-вот раздавит их. Словно на волнах перекатывается и вибрирует. Сатору уже чувствует, как воздуха начинает не хватать, а пространство сжимается вокруг них каменным саваном.       — Дверь закрой! — еще один крик, сопровождаемый резким толчком, и трещина в стене растет. Сатору хочется зарыдать. Перестаньте, умоляю, перестаньте кричать!       С треском разрушение достигает потолка. Побелка сыплется сверху лунной пылью, а тело начинает бить мелкая дрожь. Он тянется к любимому, пытаясь защитить его. Прижаться сильнее — и если умирать, то вместе. Но Сугуру перехватывает его руки, придавливая к мягкому, будто всасывающему матрасу.       — Не дергайся! — шипит он, поворачивая бледное-бледное лицо. Черные глаза — без блика и осознанности. Сатору не может дотронуться, но знает, помнит — оно холодное.       «Я понимаю, что тебе сейчас непросто.»       «…чтобы как на Хэллоуин снова кто-нибудь…»       «Быстро он Гето забыл.»       Хлопок кожи о кожу.       Ночь, когда стерлась грань между миром живых и мертвых. Ночь, когда они с Сугуру накурились палеными скоростями.       Шершавые руки, незнакомые, чужие, хозяйски гуляют по его телу.       Веселые, они праздновали часы напролет, пока, обессиленные, не свалились друг на друга в комнате. Сугуру лежал на спине, а Сатору — сбоку, у него на плече.       На шее замирает горячее дыхание, а острые зубы оставляют на коже отметину за отметиной.       Сатору проснулся под утро с жуткой головной болью. Полуживой, он кривился от кислого запаха рвоты и дергал Сугуру. «Просыпайся, эй», — ласково шептал, потом злился и тряс сильнее, просил открыть глаза, умолял так не шутить, кричал до сорванного горла, рыдал.       Испачканный кровью член входит в опухшее, почти сухое отверстие.       В последний момент он сорвал серебряный крестик с бледной шеи. Забрал себе. Острые грани впивались в ладонь, оставляя на пальцах царапины, но он лишь сильнее сжимал кулак, каждую ночь умоляя Сугуру вернуться. И он вернулся.       Медленно внутренние органы меняют положение. По строгой траектории, записанной самой природой, а может, под надзором катинонов, все жизнеобеспечение втягивается в одну точку. Маленькую-маленькую, чтобы позволить свободному месту заполниться животным ужасом. Сквозь слезы Сатору не замечает главного атрибута своей любви — темных длинных волос. Не чувствует родной запах — и вдруг понимает, кто в нем на самом деле. С отчаянным, булькающим воплем он дергается, пытаясь вырваться. Каждая капля воды в его теле закипает. В голове что-то лопается, рвется и кровоточит.       — Лежи смирно! — зло шипит Сукуна прямо в лицо, продолжая насильно толкаться в его тело. Потолок срывается, грудную клетку сводит судорогой, и мышцы больше не слушаются.       — Нет! Я не хочу, нет! Отпусти меня!       Его мотает из стороны в сторону, а амурчики, что совсем недавно были богами любви, теперь — маленькие дьяволята. Хватая острые вилы, они тыкают их в мягкую плоть. Сатору кричит, катается по кровати, пока хватка резко не исчезает.       — Ах ты больной ублюдок, так ты ради этого накачал его наркотой?! — совсем рядом раздается стук и громкий, яростный вопль. Сатору шарахается к стене от этого звука. С судорожным всхлипом сжимается в позу эмбриона, обхватив себя руками. — Чува-ак, изнасилование — это полный отстой!       Тело бьет озноб, а сердце наливается свинцовой пустотой. Последнее такое густое, словно раскаленный металл. Пытка во имя искусства. Композиция. Тема: контраст — огонь внутри и холод снаружи. Почему они не нивелируют друг друга? Почему так адски плохо?       — Руки убрал! Он сам сказал, что хочет меня! — оглушительный рев врывается в мозг. От громкого звука тело непроизвольно сотрясается, а по ногам бьет судорога. Сатору сжимает сильнее свои мокрые плечи, скользя пальцами по раскаленной коже. В горле булькает кислота, с каждой секундой поднимаясь выше.       — Сатору, — у самого уха звучит тихий голос, отголосок его любимого. Тон такой ласковый, почти печальный. — Отпусти меня. — Затуманенными от слез глазами Сатору едва различает его силуэт. Может сконцентрироваться лишь на темных прядях, что колышутся в такт его несуществующего дыхания. Раньше волосы Сугуру пахли смесью жасмина и горького шоколада. Сейчас от них ничем не пахнет. Сатору отдал бы все, чтобы вдохнуть тот запах снова. — Позволь мне наконец обрести покой.       Его холодная ладонь ложится на оголенную спину, поглаживая. И Сатору впервые хочется отшатнуться. Осознает — это руки мертвеца. От этих касаний становится только холоднее, а ужас тугой лентой опоясывает горло и сжимает.       — Ты справишься и без меня. Снова будешь рисовать. Ты же гениальный Сатору Годжо. Тебе не нужен этот яд.       Сатору сглатывает отдающую железом слюну — свою собственную кровь, выступившую на прикушенном языке. Он все время твердит себе, что под синтетикой рисовать веселее. Сутками запихивает эти мысли в мозг, пытаясь похоронить под ними горькую правду: после смерти Сугуру он едва ли способен рисовать трезвым.       — Не справлюсь… Без тебя я не могу больше творить… Даже жить не хочу, — еле-еле шевеля губами, выдавливает Сатору. Каждое движение, каждый вдох отзывается болью во всем теле. Пот градом льется по напряженной спине, а зубы стучат друг о друга от пронизывающего холода.       — Этот крестик, — будто не слыша его, Сугуру подцепляет пальцами вечно холодный металл, — проклят. Избавься от него как можно скорее.       Он снова касается его кожи. Ледяными пальцами ведет по шее к скулам, и ладонями обхватывает лицо. Невинно, очень аккуратно Сугуру прислоняется губами к его губам, оставляя свой прощальный поцелуй. Такой же холодный и безжизненный как и он сам.       И вот, отстраняясь, он поднимается во весь рост. На его фоне Сатору — ничтожная песчинка. Крохотный бесенок, которого нужно изгнать. Огромными, мокрыми от его пота пальцами, Сугуру обхватывает дрожащее тело. В его власти — защитить. В его власти — уничтожить.       — Если выживешь… Пообещай бросить.       Ладонь медленно сжимается в кулак, сдавливая ребра. Его тело выгибается в неестественную дугу, а кости влажно хрустят. Сатору ломаются. С животными криками, бьется в стальных тисках. Иссыхает прямо на глазах, будто вся влага из тела выжата через пот и слезы. Боль пиковая, бесконечная — но это иллюзия. С каждым мгновением она растет и становится только хуже. Сатору слышит голоса — хаотичные, такие далекие. Мешанина из звуков, разобрать которые не выходит. Переливаясь через край, сознание близится к точке. К черной дыре в глазах Сугуру. Вот он. Тот самый миг, что объединяет их души. Намертво связывает друг с другом в неразрывное целое, как он и хотел. Жгучая волна тошноты булькает на корне языка. Сатору бьется в конвульсиях, слезы текут по его лицу, и в сознании остается лишь:       А Сугуру тоже это чувствовал? Сожалел ли он? Мог ли мыслить? Было ли ему так же невыносимо одиноко в последний миг?       — Сатору! Сатору! Черт! Вызывайте ско… — Голоса. Где-то далеко. В сотнях, нет — тысячах световых лет от него. Жалкая соломинка. Но он хватается за нее, тянется на звук и кричит в пустоту. Но какой крик может издать его горло, когда на языке пенится желудочный сок вперемешку с гадкими сладостями.       За свои двадцать лет Сатору пришел к многим выводам. Например, он понял, что одного таланта и вкуса недостаточно, чтобы создать шедевр. Познал чувство, когда дело всей жизни вызывает лишь отвращение. Заметил, что мир под веществами выглядит как современное искусство. Такой же грязный, наполненный людскими пороками и мусором под личиной высокого смысла. Выворачивающий наизнанку, обнажающий самое гнилое, — настолько отвратительный, что Сатору тошнит от одних лишь воспоминаний. Одним словом, он сделал вывод, что мир под веществами слишком угнетающ для него. Годжо — дитя прекрасного, эстет, человек творческий и чувствительный. Синтетика почти убила его природу.