Розовый

      Руки сжимают крепкую задницу, подтаскивают ближе, подталкивают глубже в старательный рот. Дьяволо забывает дышать и скользит потными ладонями по спинке дивана, пытаясь удержаться на сводимых судорогой и мелкой дрожью бедрах.       Не получается.       Приходится опуститься в поддерживающие ладони, садясь на его лицо, погружаясь до упора и окончательно теряя дыхание.       Доппио лежит, закрыв глаза, и часто и мелко глотает, вжавшись затылком в валик подлокотника. Изящные пальцы напряженно изгибаются, оставляя цветущие привлекательно-розовым полосы на узких бедрах.       Прямо как его волосы.       Доппио хочется рассказать ему об этом. О том, как красиво он всхлипывает и давится стонами, ерзая по его лицу. Как идеально помещается его задница в готовых удержать ладонях. Как мило плачет в глубине глотки член.       Но для этого нужно сделать немыслимое — отстраниться, снять с себя, выпустить из жаркого плена рта. И он не решается. Откладывает слова на потом, у́же сводя губы, двигая тонкую кожу по пульсирующей длине. Напрягает язык, вычерчивая зигзаги и не заботясь о скатывающейся с подбородка слюне.       Дьяволо всегда кончает быстро, будто физически не способен привыкнуть к жару рта и твердости рук, каждый раз ошеломленный этим и пойманный в ловушку.       Он опадает у него во рту и размягчающаяся головка перестает давить на горло, уютной тяжестью устраивается вдоль языка. Доппио отпускает его, чтобы прижаться благодарным поцелуем к покрытой испариной косточке бедра.       Дьяволо раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но связки сводит, и он беззвучно скулит, вхолостую сглатывая. Доппио поднимает ладонь, чтобы погладить его подпрыгнувший кадык и вжаться подушечками в дрожащую на шее вену.       Дьяволо бездумно наклоняется за ладонью, пока не устраивается лбом в вырезе его свитера. Ладонь привычно находит себе место в его волосах и гладит, пропуская длинные секущиеся пряди между фаланг.       — Такой красивый, — бормочет Доппио, болезненно-ласково улыбаясь. — Мой дорогой Дьяволо, самый прекрасный на всем свете.       Он неудобно сгибает шею, чтобы прижаться испачканными губами к его макушке, но, кажется, Доппио совсем не беспокоит некомфортность позы.       — Никто больше. Нам больше никто не нужен, верно? Они не заслуживают доверия. Люди такие… Грязные, двуличные… Смотрят на тебя злыми, грешными глазами… — пальцы сжимаются, коротко царапая его затылок, заставляя волосы вздыбиться. Скользят выше, к виску, мягко гладят, настойчиво прижимая к груди. — Мой дорогой, мой драгоценный, я сделаю все для тебя. Ты ведь любишь меня не меньше, я прав?       Дьяволо оставляет дрожащий выдох на полоске чужой кожи и пытается заставить свои связки работать. Голос выходит сухим и напряженным, как вороний крик, и брат утешающе целует его розовое ухо.       — Л-люблю, — он бито вдыхает и поднимает голову, неудобно упираясь подбородком ему в грудь. Пальцы в волосах мягко тянут и царапают кожу, пуская мурашки вдоль обнаженной спины. Поза неудобно давит на глотку, и голос проваливается на октаву. — Доппио… Мой милый Доппио…       Доппио сладко улыбается и прикрывает глаза.       У них все хорошо.