Мармелад в кислой обсыпке

Вселенная, по всей видимости, обладала извращённым чувством юмора. Или как ещё объяснить тот факт, что Ли Минхо, чьё внутреннее состояние махало красной табличкой с надписью «Не подходи — убью», пах дурацким, приторным, вызывающим зубную боль детством? Мармеладные мишки, сахарная пудра, ваниль — весь этот диабетический кошмар исходил от его желез, как насмешка. Он был не злым. Злость предполагала какую-то вовлечённость, эмоциональные затраты. Минхо же предпочитал энергосберегающий режим — сарказм, лёгкое презрение и манера держаться так, будто все вокруг являются неудачной инсталляцией, мешающей ему проходить. Он был вредной омежьей жопой, и это звание носил с гордо поднятой головой. Его личное пространство было священным и огороженным колючей проволокой его взгляда. Прикосновения, особенно от посторонних, вызывали у него шипение, сравнимое разве что с реакцией его котов на работающий пылесос. Минхо отшатывался, морщился, мог отпустить язвительное замечание, способное оставить шрам на самооценке пылкого альфы или назойливой омеги. — Руки прочь, у меня аллергия на идиотов, — было его самым вежливым вариантом. Но у этой сахарно-ядрëной планеты были свои три спутника, вращающиеся на орбите безусловной любви. Три упитанных, благосклонно принимающих его ласку кота. Для них одних его запах не был маской. Он мог зарыться лицом в пузо одного из котов, вдохнуть пьянящий аромат пушистого сна и тихо урчать, забыв о существовании всего внешнего мира. Он душил их в объятиях, когда они пытались уйти, и пищал на самой высокой ноте, пока они отвечали ему довольным мурлыканьем. Они были его детьми, его терапевтами и единственными существами, которых он считал достаточно умными, чтобы вынести его общество. И были родители, которые смотрели на своего единственного отпрыска-омегу сквозь розовые очки всепрощения толщиной в бетонную стену. Для них он всегда был «нашим сладким малышом». Они не видели колючек, они видели мармеладную сладость. И он, скрипя зубами и закатывая глаза к потолку, позволял им это. Позволял тискать, целовать в щёку и кормить его домашней едой, ворча себе под нос что-то нелестное о сентиментальности. Это был его крошечный, тщательно охраняемый островок нормальности. На людях же он был тем, кого все знали — сладкая обёртка с ядрëной начинкой. Он шёл по жизни, оставляя за собой шлейф из мармеладного аромата и обожжённых сарказмом чувств. Он был самодостаточной, слегка асоциальной экосистемой. Ему никто не был нужен. Особенно какой-то там альфа. До одного прекрасного дня. — Всех прошу любить и жаловать — Хан Джисон. Альфа в мешковатой одежде, невысокого роста, невнушительных размеров, с умилительными глазами и пухлыми щёчками — милейшее недоразумение. Вдохнув воздух, в котором смешались пот и другие чужие запахи тех, кто только что в 100500 раз прогонял хорягу, Минхо уловил цитрусовую кислятину, что растекалась по рецепторам, заставляя язык рефлекторно свернуться в трубочку, а его обычно надменную моську исказиться в смешной перекошенной гримасе. Но мозг сказал: «Это мне надо». И Минхо кивнул ему в ответ: «Да. Хочу тискать до его потери сознания. Хочу ущипнуть его посильнее. Хочу обмазаться этим запахом и валяться в нём, как кот в валерьянке. Хочу плавать в нём, как труп в формалине». Однако воспоминания напомнили: «Закатай губу». — Господи, блять! — шипел очередной бывший Минхо, глядя через зеркало на следы от зубов и синяки от щипков, покрывавшие его спину и плечи. — Это пиздец! Ты хоть контролируй силу укусов. — Но я сдерживаюсь, — с виноватым видом отвечал Минхо, оглядывая свои следы «любви» на другом. — Правда. — Сдерживаешься?! — возмущался альфа. — Это не нормально! Ты не понимаешь, что ты делаешь мне очень больно? Ты раньше был таким милым и ласковым. А теперь ты грубый и в край охуевший. — У меня такой специфический юмор? — пробормотал Минхо, уже чувствуя, как встаёт ком в горле. — А мне кажется, ты пытаешься как можно сильнее меня задеть или оскорбить, компенсируя нашу с тобой разницу в физической силе. Чем сильнее Минхо любил, тем больнее он делал. Он правда старался сдерживаться, но так получалось только поначалу. А потом любовь прорывалась наружу острыми клыками и цепкими пальцами. Минхо смотрел на Джисона, как веган спустя год «диеты», который вернулся к мясоедству, и теперь ему предоставили сочнейший стейк. У него текла слюна, как у голодной собаки Павлова, которая увидела, как загорелась лампочка. Каждая клеточка его тела требовала подойти и укусить это кислое воплощение рая за пухлую щёку, вдохнуть его запах так глубоко, чтобы он вытеснил из лёгких весь собственный. Но, естественно, он даже виду не подал, что Джисон ему нравится. Он облизывал губы, давился слюной, но, проходя мимо, лишь фыркал, будто этот альфа ему не нравился и вообще встал поперёк горла. Минхо решил, что лучшая защита — это нападение. На протяжении нескольких месяцев он язвил, плевался ядом, колол сарказмом, шутил на грани фола, выставляя между собой и этой манящей кислотой непреодолимый вал сарказма. Но Джисон лишь отшучивался в ответ и смеялся, будто все эти ядовитые стрелы были для него конфетти. Минхо перешёл от слов к делу: он тыкал ему между рёбер, мог шлёпнуть посильнее по бедру, плечу или заднице — прям от души. Он даже не пытался быть милым или добрым, выставляя напоказ все свои самые зазубренные и неприятные черты, как оружие. Джисон вскрикивал, потирал отбитые места, но смеялся, а потом отвечал ему тем же, хоть и с меньшей силой, хватал в охапку со спины и доводил до истерики щекотно дыша в шею, пока Минхо не начинал биться в его руках, задыхаясь и визжа. Минхо отвратительно нравились эти ответные реакции Джисона и его готовность играть по его же правилам, не превращаясь при этом в жертву. Однажды, когда они остались на пару в студии, а запах цитруса смешался с запахом пота и достиг концентрации, сравнимой разве что с боевым отравляющим веществом, Минхо сорвался. Он впился зубами в будто специально подставленный аппетитный бок. Он сразу же оторвался, ожидая увидеть в чужих глазах шок, боль или отвращение. Но его поймали за шею, не давая отстраниться, и заглянули в глаза. — Хочешь и молчишь? — Джисон смотрел на него с широкой улыбкой и играл бровями. — Хочешь и молчишь, да? — Да, — хмыкнул Минхо. Вообще, он сказал это по приколу — как и всегда, но на этот раз прикол вышел из-под контроля. И Джисон стал попыткой номер пять. Было первое свидание, которое закончилось слезами и коликами в животе от смеха, потому что они вышли из забегаловки, где должны были как все приличные люди употребить жареное мясо на гриле. Вместо этого уссыкались, как надышавшиеся веселящего газа гиены, над тем, как Джисон пытался поймать выскальзывающий из щипцов кусок мяса, а в итоге запустил им прямиком в свой же стакан с колой. Было второе свидание, которое закончилось пожиранием друг друга в поцелуях у подъезда Минхо под окном какой-то бабки, которая, высунувшись на почти полкорпуса, проворчала: «Вы тут ещё потрахайтесь, бессовестные!». Они бы, может, и потрахались назло бабке, но Минхо, уже чувствуя, как все его инстинкты требуют затащить этого альфу к себе и разобрать на запчасти, решил попридержать коней. Было третье свидание, которое закончилось мокрыми насквозь штанами и куртками, ибо они, как два дебила, что заранее не посмотрели прогноз погоды, пошли на сеанс ужастика, а выйдя из кинотеатра, обнаружили, что дождь льёт как из ведра. Вместо того, чтобы проявить хоть каплю здравомыслия и вызвать такси, они с дикими воплями принялись носиться по залитым водой тротуарам, шлёпая по лужам так, что брызги летели во все стороны, и смеялись до хрипоты, пока с них не текли настоящие ручьи. А потом Джисон пригласил Минхо к себе на рамён. Там действительно был рамён, но потом простой перекус под просмотр подборки тупых и смешных видосиков перерос в потасовку, в которой они снова бесились, будто выясняли, кто из них сильнее, а не два взрослых человека с высшим образованием. В какой-то момент Минхо, воспользовавшись моментом небрежности, успел обхватить голову Джисона своими натренированными бёдрами, зажав в тиски, от которых тот закричал: «Брейк! Брейк! Я сдаюсь!» и начал беспомощно колотить по его ноге, но это как-то несильно помогло. Поэтому Джисон, извернувшись всем телом, укусил Минхо за самую мягкую и уязвимую внутреннюю часть бедра. Минхо взвизгнул, больше от неожиданности, чем от боли, и рефлекторно разжал ноги. Он тут же захныкал, с преувеличенной обидой потирая место укуса, и Джисон уже потянулся, чтобы посмотреть, насколько всё было плохо, но его тут же, пользуясь моментом, повалили обратно на пол и ответили укусом ровно в то же место, сводя счёты. Так они барахтались и кусались, борясь за право первенства в этой вакханалии, пока Минхо не выдохся окончательно и не перешёл в фазу «свернуться калачиком и тихо урчать», прижавшись разгорячённой щекой к груди альфы. Их попытка съехаться окончательно стёрла последние границы. Теперь их утро начиналось не с будильника, а с того, что Минхо, ещё не до конца проснувшись, с инстинктивной жадностью хватал Джисона за голову или утыкался носом в его шею, проводя им по коже, как наркоман, делающий затяжку поглубже. Он вдыхал запах альфы — терпкий, цитрусовый, смешавшийся за ночь с его мармеладом, — закатывал глаза от блаженства и издавал высокий звук, переходящий на ультразвук. А затем, будто не в силах сдержать переполнявшую его энергию, переходил к действиям: его пальцы впивались в бока Джисона, оставляя на коже красные следы, а зубы находили своё место на плече, предплечье, ключице — где угодно, доводя до хриплого, сонного стона. И кажется, Джисон был совершенно не против этой ежеутренней традиции истязания. Потому что потом он просто обнимал Минхо в ответ, стискивал его так крепко, словно пытался вдавить в себя, как самую любимую подушку. Минхо вообще-то на дух не переносил, когда его лишний раз трогали без спроса, считая своё личное пространство священным и неприкосновенным, но Джисон — это другое, ему можно. Минхо был чрезмерно тактильным по отношению к Джисону, но его тактильность была своеобразной: занюхать, как последнюю затяжку перед расстрелом, укусить до следов, ущипнуть до синяков, шлёпнуть так, чтобы отпечаток ладони оставался красным на полчаса, агрессивно зацеловать, почти поглощая. Минхо больше не сдерживался и не пытался быть удобным или безопасным. А Джисон был готов принять всё это с улыбкой, будто понимал суть этих поступков. Он видел, что для Минхо он — как самая любимая игрушка кота, которую тот будет безжалостно мусолить, терзать когтями и зубами, не оставляя ни одного целого лоскутка, но которую при этом ни за что не отдаст другому, будет ревностно охранять и прижимать к себе даже во сне. Джисон, казалось, отдавал себе отчёт, что Минхо сначала сожрёт его с потрохами, не оставив ни крошки, а потом, насытившись и успокоившись, будет почти мурлыкать, нежно целовать и старательно зализывать свои же укусы и синяки, превратившие тело альфы в подобие шкуры далматинца. Впрочем, справедливости ради, они оба ходили в синяках и следы от зубов украшали не только Джисона. Они походили на двух дурачков, которые прошли через маленькую Афганскую войну, а потом демонстрировали друг другу свои «боевые ранения». Но главным трофеем этой войны был их общий запах. Смесь мармелада и кислющего цитруса въелась в диван, в простыни, в одежду и, кажется, даже в штукатурку. Минхо, запрокинув голову, вдыхал аромат на шее Джисона, а тот зарывался носом в его волосы, и их сознание на секунду отключалось. Сладкая, нежная основа Минхо, которую он так яростно защищал, и едкая, бодрящая кислинка Джисона, которая заставляла всё нутро сжиматься от желания — они оба сходили с ума по этому контрасту. От их общего запаха обильно текла слюна, кружилась голова, и хотелось кусать этот гибридный аромат снова и снова, пока не сводило челюсти. Их жизнь вместе напоминала мармеладного мишку в кислой обсыпке — сладкие, тихие вечера с урчанием котов и глупыми шутками, которые сменялись шумными, дикими играми, укусами и борьбой на полу. Они бесились и царапались, как полоумные, но были абсолютно счастливы в этой безумной стихии.