Кто, если не я

Томск ненамного старше остальных сибирских городов, но иногда посмотришь – кажется, вечность. Он обнимал маленького Руслана, с улыбкой выслушивая его сбивчивый рассказ про медведей. Он дал ему имя – красивое, языческое. Он воспитывал Максима и Он не позволял Коленьке совсем сойти с ума. Он был рядом. И будет. Москве до них далеко, да и всё не удел. Что златоглавого тревожить. Со всем сами справятся. По-семейному. По-сибирски. Как и у любого отца, у Матвея есть свои любимчики. Нехорошо, конечно, но как с юности прикипел к своим мальчикам, так до сих пор и выделяет их. Красивые. Умные. Травмированные. – Я не разрешал, – в голосе едва ощутимо звучат стальные нотки и тут же, едва Омск отдергивает руку, возвращаются к привычной ласковости, – умничка, солнышко. Солнышком Максима назвать сложно. Разве что мартовским, холодным и обманчиво ярким. Томск подходит ближе и мягко касается лба, убирая с глаз прилипшую влажную прядь, зарывается в волосы и заставляет поднять на себя глаза. Максим не противится. – Осталось немного, – мягко обещает, проводя большим пальцем по покрасневшим от стыда скулам, – приготовь нам кофе. Максим нетвердо поднимается. Движения скованные, как у марионетки. Спина сгорблена. – Я продолжаю читать, – Матвей перелистывает страницу и вновь начинает зачитывать сухие цифры финансового отчета. Потом переходит к экологическому. Максим не справляется. Не справляется вся Сибирь, если быть честным, и его собственное состояние ничем не отличается. Но о делах говори, а в карман в к старшим не заглядывай. Чем ближе он подходит к финалу, тем нервнее и краснее становится Омск: понимание собственной неполноценности, собственной недостаточности заставляет его прятаться за волосами, кусать губы и нервно накручивать светлые пряди на пальцы. Опять. Вот сколько раз говорил не трогать. – Максим, – Томск делает небольшой глоток кофе и укоризненно смотрит, пока Омск снова не кладёт руки в замок. Тогда можно отложить распечатку в сторону и немного помолчать, наращивая тревожность, – я хочу быть оптимистом, но это... Снова небольшой глоток: подобрать слова, хотя Матвей и без того прекрасно знает, что ранит его мальчиков больше всего. – Ты не справляешься, ягненок, – только Томск может говорить поддерживающе и уничижительно одновременно, – и с каждым годом всё становится только хуже. Максим знает. Максим прекрасно знает! И делает всё, чтобы хоть как-то исправить ситуацию. Пока не получается. Не получается вообще. И не получится. Но Максим продолжит стараться. – Я поговорю с Москвой. Попробую выбить у него субсидии. Томск всегда говорит я. Не Новосибирск, не Коленька, даже не мы – я. Будто до сих пор остаётся центром губернии. – Спасибо. — Максим, – и снова эта укоризна. Омск быстро отдергивает пальцы от губ: ещё одна нервная привычка, обостряющаяся при Матвее Борисовиче. – Что ж вы все губы дерете, – Томск непонимающе качает головой, – не нужно так нервничать. Всё в порядке. В порядке. Как же. И всё-таки Максим вымученно улыбается, позволяя увлечь себя в объятия. После всей этой словесной порки ему нужно почувствовать, что хоть кто-то его принимает. Почему именно Томск. – Тише, яхонтовый, тише, ласточка, – отечески нежные объятия кажутся удушающими, но Максим не противится им, уязвимо горбится, подстраиваясь под рост Матвея, прячется в шепоте и наконец отпускает напряжение. Начинает вздрагивать. Горячие влажные слезы заливают плечо Матвея, но он не отстраняется, пока обессиленный Омск не застывает снова. – Всё будет хорошо. Посмотри на меня, — и когда Максим послушно поднимает голову, расцеловывает его в обе щеки, губами стирая дорожки слёз, – ты у меня умничка. У тебя точно всё получится. Омск не отвечает. И не противится. Наоборот — поворачивает голову, подставляя под поцелуи губы, и расслабленно – облегченно – позволяет себя целовать. — Почему? – Омск спрашивает тихим сдавленным шёпотом, когда Матвей увлекает его к кровати и наклоняется, чтобы поцеловать второй раз: влажно и глубоко. Владеюще. – Почему что, ягненок? Омск сдавленно стонет. Отворачивается к стене, жалея, что спросил. Образов в голове слишком много, и ни один из них не может увлечься в стройную мысль. Тогда Матвей отвечает сам. – Потому что люблю. И делает первый толчок. С губ срывается шумный выдох – тело отвечает на толчки возбуждением, пока разум теряется в узоре на большом ковре на стене. Омск смещается, подстраивается под ритм чужого дыхания, позволяет брать с себя то единственное, что он ещё может дать. Вдруг произносит: – Я никчёмный. Признание слетает с губ безобразно живой правдой, и тут же снова застревает в горле, когда Матвей смотрит на него и вдруг не спорит. – Это правда, – Томск входит до основания и наклоняется, произносит тихо и безжалостно, удерживая гипнотически холодный взгляд, – ты никчёмный. Ты миллионник, но замыкаешь тройку худших городов сибири. Любой нормальный человек давно бы уехал: хотя бы в Новосибирск. А лучше – сразу в Москву. Слышать это из чужих уст больнее, чем думать самому, и Омск пытается отпрянуть, но Матвей не позволяет. Кажется – Максим не уверен в этом, как и не уверен вообще ни в чем, что касается Томска – его дыхание только утяжелилось, а хватка стала грубее. – Прекрати. Протест слабый, почти неслышный, но Томск вдруг меняется в лице. – Хорошо, – отпускает, встаёт, заправляет рубашку в брюки. Обычные действия, но пустота вдруг начинает казаться невыносимой, и Максим едва удерживает себя от того, чтобы не броситься следом. – Матвей... Матвей Борисович! – Омск напряженно хмурится, кусая обветренные губы, – не нужно. Пожалуйста. Томск сладко улыбается. Максим ненавидит его улыбку: от неё сразу начинает казаться, будто он опять маленький, бежит по пшеничному полю под его присмотром, и отчаянно мечтает вырасти счастливым. – Я думал, ягненок, – сейчас прозвучит очевидная ложь, и Омск привычно сделает вид, что верит. Привычно поверит, потому что иначе вся его жизнь окажется ложью, – что у нас всё по взаимному согласию. Ты сам начал это. Омск опускает голову, прячась за отросшими светлыми кудрями. – И сейчас вдруг ведёшь себя так, будто я заставляю тебя спать со мной. Стыд заливает щеки багрянцем. Впервые поцеловал его Матвей – случайное прикосновение губ, переросшее в нерегулярный секс на квартире Максима – но каждый раз после именно Омск пытался найти утешение в тяжёлом грузном возбуждении, после которого Матвей становился чуть мягче, а ему хотелось залезть в ванную и долго тереть кожу жёсткой мочалкой. – Может статься, ты и сам не знаешь, чего хочешь? Максим цепляется за это неловкое оправдание как за единственную надежду вернуть снисходительное расположение Матвея. – Прости, – сбивчиво извиняется, не рискуя поднять взгляд даже когда Томск садится рядом и увлекает его в (удушающие) отеческие объятия, – прости, я не понимаю, чего хочу. – Всё так, ласточка, – голос Матвея воском льётся в уши, – со всеми бывает, я понимаю. И прощаю. А с Москвой, долгих ему лет жизни, я обязательно поговорю. Стерпится, слюбится. Будет и на нашей улице праздник. Веришь мне? Омск не верит, но всё равно медленно кивает. – Верю. – Вот и славно, яхонтовый. Пойдём, заварим ещё кофейку, да я и поеду. Время позднее. Пора бы и честь знать. Спокойнее с его уходом не становится.