Чёрно-белые клавиши

      Весенний минский день заливал квартиру Ромы лучами теплого солнца. Пылинки танцевали в лучах, словно микроскопические звёзды, и тишина была настолько густой, что в ней можно было утонуть. Его взгляд зацепился за пианино — массивный, молчаливый артефакт, прибывший из квартиры родителей и который был старше его самого. Покрытая тонким слоем пыли полировка тускло поблёскивала, и разум против воли поплыл в прошлое, туда, где всё начиналось.

***

      Вспомнилось, как это пианино отец вкатил в квартиру, выкрав его у бабушки, собиравшейся выставить раритет на помойку. «Продать потом можно! Дорого!» — убеждал он. А для маленького Ромы это стал не просто предмет мебели, а портал в другой мир. Сначала он просто изучал его как диковинку, затем тыкал в клавиши, извлекая диссонансные звуки. Но всё изменилось в десять лет, на школьном концерте. Услышав, как учительница виртуозно играет, Рома понял: он хочет не просто слушать, а создавать. Захлестнувшее его чувство было сродни озарению.       Отец поддерживал его увлечение, таская кассеты с уроками. Именно по ним Рома когда-то освоил гитару, и он был уверен, что с пианино будет так же. Не было. Инструмент оказался сложнее, капризнее. Но Рома не сдавался. Он глотал ноты, миноры и мажоры, гаммы и арпеджио, пока к четырнадцати годам пальцы не стали сами находить нужные аккорды, а несколько композиций он и впрямь мог сыграть с закрытыми глазами.       

***

      На губах Ромы, сам того не замечая, дрогнула улыбка. От этих воспоминаний на душе стало тепло и светло. Страх, живущий где-то глубоко внутри, всё ещё шевелился, но ноги сами понесли его к инструменту. Он сел на табурет, кончиками пальцев пробежавшись по клавишам. Они были гладкими и прохладными, как камни на морском берегу. Пальцы, много лет не прикасавшиеся к ним, будто вспомнили всё. В тишине зазвучала неуверенная, но чистая мелодия. И вместе с ней вернулись другие, тяжёлые воспоминания.       Музыка стала тревожнее, быстрее.

***

      Тот день в музыкальной школе. Воодушевлённый поддержкой родителей, Рома шёл туда с мамой, уверенный в своих силах. В зоне ожидания пахло старым паркетом и строгостью. Он сыграл комиссии из пожилых женщин свою лучшую, как ему казалось, композицию. Но вместо одобрения увидел лишь каменные, недовольные лица.       — Мальчик, конечно, молодец, но принять не можем, — прозвучал вердикт, холодный и острый, как лезвие.       — Почему? Он же хорошо играет! — возмутилась мать.       — Да вы поймите, не можем мы так каждого принимать. У нас мест для настоящих талантов не хватит! — вступила другая. — И вашему-то сколько? Четырнадцать? Взрослый уже, поздно.       — Какой поздно? Возьмите его в группу постарше!       Самая суровая из женщин фыркнула, и её слова врезались в память Ромы намертво, как гвозди:       — Да кому он тут нужен? Ни таланта, ни потенциала! Ну не его это!       «Не его». Эти два слова стали приговором. Мать уговаривала не бросать, но руки Ромы опускались сами. Пианино постепенно покрывалось пылью, обрастая стопками книг, забытыми чашками, превратившись в дорогой, но бесполезный элемент интерьера. Классическая музыка для Ромы умерла, остались только текста. Стихи, строчки — всё, что он теперь мог.       Но однажды летним днём, когда он сидел, уткнувшись в блокнот, его отвлёк отец:       —Ромка, к тебе друг. Какой-то… кучерявый.       На пороге стоял парень в очках с толстыми линзами. Его кудрявые волосы были растрёпаны, а потрёпанная чёрная футболка с логотипом группы «Король и Шут» и рваные шорты кричали о его бунтарской натуре. Но больше всего поражала улыбка — невероятно живая и, казалось, заразительная.       — Ты Рома? Сащеко? — парень протянул руку для рукопожатия. — Я Олег. Мне птички со двора нащебетали , что ты пишешь текста, которые в душу бьют. Можешь помочь мне?       Рома, ошеломлённый его энергией, лишь кивнул и пожал протянутую руку: «Могу».

***

      Воспоминания оборвал настойчивый, частый звонок в дверь. Пальцы Ромы замерли на клавишах. Гадать не приходилось — это мог быть только он. Едва дверь открылась, Олег, не тратя времени на приветствия, влетел в прихожую, размахивая смятым листком в клетку.       — Корче, вчера вечером... — и он понёсся, тараторя историю о баре, литрах выпитого, о том, как «блевал дальше, чем видел», и о внезапном озарении, настигшем его на пороге сна. — Быстренько накалякал, зацени!       Рома взял листок, испещрённый каракулями, помарками и зачёркиваниями. Он стал читать, стоя в тесной прихожей, а Олег смотрел на него ожидая реакции. И снова, сам того не ожидая, он почувствовал, как его губы тронула слабая улыбка. Он задумчиво кивнул. Этот редкий жест был для Олега высшей оценкой.       — Ну чо, пишем? — выдохнул Олег, сияя.       — Да, — Рома аккуратно сложил листок. — Только… что думаешь, если на синтезаторе бит запишем?       — А у тебя есть? — удивился Олег. Рома задумчиво уставился в пространство, будто пытаясь разглядеть что-то в прошлом.       —Нет… Но я знаю, у кого одолжить.       Олег хлопнул его по плечу, и его «Добро!» прозвучало как старт. И в тот самый момент Рома наконец понял: весь этот страх, длившийся годами, был напрасным. Те «тётки» поставили на нём крест, но он продолжал заниматься музыкой. Просто его путь лежал не через их скучные классы, а через тёмные подвалы, биты на синтезаторе и искренние, пусть и не всегда грамотные, строчки того самого кучерявого парня. Это было его. Всегда было.