Бес стыда

            Подготовительные меры, которые Нелидова скрупулёзно расписала ему на невыносимо надушенном листе бумаги, уже были достаточно постыдны, чтобы Алексей нашёл для себя любой мало-мальски благовидный предлог отказаться от этой встречи. Но, во-первых, он, как это было ему свойственно, уже исполнил всё предписанное, а во-вторых, если Нелидова поймёт, насколько он испугался её, то жизнь его превратится в ещё больший кошмар. Сначала она взяла его на слабо, а потом взяла с него слово, а он, растерянный и злой, попался как дурак. Нет уж, куда проще убивать и пожирать бесов нежели иметь дело с этой бесстыдной дамой полусвета. И чего он ей сдался? Весело дразнить цепную собаку? Совсем не боится, что однажды он сорвётся и загрызет её насмерть?             Поймав себя на этой жестокой мысли, Алексей смутился. Нельзя так думать, даже во гневе, они ведь союзники, он никогда не причинит ей вреда. Император за такое его изнутри сожжет, только кожа и останется. Интересно, не сделает ли он подобное, если узнает, что после комендантского часа господин генерал-квартирмейстер идёт по сырой петербургской темноте к дому его фаворитки? Кажется, от волнения и страха быть застигнутым, он сжёг слишком много бесов. Кончики пальцев знакомо тлели, будто он опустил их в затухающие угли. Сердце частило в груди. Отставить! Это всего лишь женщина. Он ходил по Изнанке, он уничтожал чудовищ, он…             — А! Вот и вы, Алексей Андреевич. Минута в минуту, император был бы вами доволен, — сказала Нелидова, звонко захлопнув золотые карманные часики на тонкой цепочке. От упоминания Его Величества у Алексея покраснели уши. Бесовка, могла бы не говорить о нём хотя бы в такой вечер, а ей только в радость его смущение. Стоит, вся такая домашняя, в шёлковом халате азиатского стиля, волосы небрежно убраны, будто она только поднялась с постели, пахнет той же сладостью, что и её письмецо с мерзкой инструкцией и отпечатком помады вместо подписи. Господи, что он здесь делает…             Никого из слуг Алексей не увидел, и это придало ему немного спокойствия. По крайней мере, его позор останется только между ними двумя, а такие вещи всегда трудно доказуемы. Взяв его под руку, Нелидова провела его в свою спальню. Выглядела та точно так, как Алексей себе представлял: богато убранная, кричаще роскошная, вся в золоте и бархате, с десятком ваз, полных свежих цветов при том, что за окном лютовал февраль. И у самого изголовья широкой кровати с балдахином — боевая шпага в позолоченной подставке для зонтов.             — От меня отбиваться собираетесь? — кивнул он.             — Буду защищать вашу честь, если вдруг нас застанет посланник от Его Величества. Сами знаете, ночью всякое может произойти, особенно при нашей беде с теми разломами. Но да не будем о делах хотя бы сейчас, милый Алексей Андреевич, мы здесь не для того собрались. Вы выполнили мои предписания?              — Да, — процедил Алексей сквозь зубы.              — Все до единого?              — Все.              — Иного я от вас и не ожидала, — улыбнулась она и дьявольски сверкнула тёмными глазами. — Хороший мальчик.             Похвала уколола его, но за этим уколом последовало позорное, приятное тепло. Алексей откашлялся и шагнул навстречу Нелидовой, как ему казалось, весьма мужественно и красиво, но та, считав его мысли, тут же отшатнулась.             — Нет–нет–нет, — замахала она руками. — Оставьте свои вымученные кавалерские ужимки для других. Здесь вы будете делать то, что у вас получается лучше всего: слушаться чужих приказов. Услышали меня? Чудесно. Раздевайтесь.              Нелидова грациозно опустилась в кресло, словно находилась в ложе театра, закинула ножку на ножку, обнажая белые панталоны и смуглые, изящные икры, переходящие в узкие щиколотки и миниатюрные ступни в атласных домашних туфельках. Сложила ручки на коленях. Стряхнула тёмные кудри с глаз и замерла с вежливым выжидательным любопытством, будто он собирался ей петь или читать поэму. Издевается над ним. Вот ведь дрянь манерная.             Стиснув зубы, Алексей принялся раздеваться. Бросать на пол вещи, особенно мундир, он даже не думал, сложил всё идеально ровно на ближайшем стуле, аккуратно повесив китель на спинку. Стягивая перчатки, он с облегчением увидел чистые пальцы. Оставшись в одном исподнем, замешкался. По коже пронеслись мурашки. Нелидова молча наблюдала за ним с довольной улыбкой и лёгким прищуром игривой кошки. Собрав в кулак весь гнев и раздражение, он стянул с себя исподнее, едва не упал, выпрямился и вскинул подбородок. Из них двоих стыдно должно быть ей, но вряд ли в ней осталось хоть что–то от порядочной женщины.             — Какой вы у нас, однако, красивый, Алексей Андреевич. Прямо снежный барс.             Она бессовестно льстила ему. Бесконечные занятия на плацу и военные учения сделали его выносливым, но тело его оставалось худым, жилистым, сухим, как у хорошей борзой. Волос на теле не хватало, над этим постоянно смеялись в кадетском корпусе. Высокий рост делал его ещё более нескладным, но придавал хоть какой-то внушительности. Не урод, но уж точно не первый красавец при дворе. И всё же она разглядывала его с предвкушением хищницы, пред которой лежал молодой олень.              Лениво и плавно Нелидова поднялась из кресла, обошла Алексея и встала у него за спиной. Приподнялась, цепляясь пальцами за его кожу, и сказала, тихо и вкрадчиво:             — На колени.             От неожиданности приказа он вздрогнул всем телом, и Нелидова точно это почувствовала. Вот ведь… Неважно, поздно рыпаться, он дал ей слово — и он его сдержит. Только ничего хорошего меж ними потом не останется.             Колени сгибались тяжело и медленно, словно проржавевший механизм, разве что не скрипели, но вот они уперлись в мягкий ковёр, и рука Нелидовой ласково потрепала его по голове, до которой прежде бы никак не дотянулась.              — Вот так, молодец. Со мной вы можете не играть в стойкого оловянного солдатика, я-то знаю вашу породу людей. Ходите, бряцаете шпорами, командуете армиями, за оторванную пуговицу штыками бьёте, а ведь счастье-то для вас самому снова встать на колени, унизиться, умалиться и довериться кому-то сильному. Но вы уж не стойте как на исповеди, — она надавила ему на плечи. — Так вам будет куда удобнее.             У Алексея всё внутри запылало сатанинским пламенем. Она. Поставила. Его. На четвереньки. Как собаку. Мягко проскользила ладонью по его согнутой спине, вниз, к пояснице, коснулась его ягодиц и… он не сдержал возмущенного вздоха.             — Тшшшш, вы же такой сильный и выносливый, столько бесов в себя впускаете, а меня, какую-то маленькую женщину, боитесь? — прошептала она, наклонившись к нему так близко, что он спиной ощутил шёлк её халата. Рука её при этом так и осталась на его заднице, и пальцы её, смазанные чем–то, мягко поглаживали там, где он бы и сказать постеснялся. Вдруг один проскользнул внутрь, а затем второй… он задышал чаще, весь сжался, но ощущения там, внутри, не были такими уж неприятными. Скорее наоборот. Он постарался сосредоточиться на этом, понять, что это вообще с ним такое творится, но кровь прилила к паху. Возбужденный член поднялся, и тут же свободной рукой Нелидова стиснула его.              Алексей подавился стоном.              — Из милосердия к вам я не стану спрашивать девственник вы или нет, но вы явно не часто наслаждаетесь обществом женщин, — сказала она, лаская его теперь в двух местах, ощущавшихся по-разному, но одинаково приятно и постыдно. Пот выступил на его покрасневшем лице, горячее дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы. Но ему было хорошо. И за это он ненавидел себя как никогда в жизни.              Неожиданно Нелидова отстранилась. Её неспешные мелодичные шаги удалялись, затем раздался какой-то шорох, сухой шум открывающейся коробки. Алексей не удержался и обернулся назад. Скинув халат и оставшись в панталонах и коротком лифе, Нелидова крепила на бёдрах какое-то приспособление с множеством ремешков, похожее на портупею. Он всё в толк не мог взять что это и зачем, пока не увидел деревянный фаллос, составлявший центр этого приспособления. Озноб пробрал его до печенок.              — Ну, знаете ли, это уже ни в какие ворота не лезет! — возмутился он и хотел уже подняться с колен, но Нелидова проворно подскочила к нему.              — Очень даже лезет, проверено не единожды. И, если хотите знать, это меньше, чем у Его Величества, так что если вы надеетесь однажды войти с ним в близость…              — Ни на что подобное я не надеюсь!              — Охотно верю и соглашаюсь, вы не такой, вы самый правильный. Но если бы император предложил или даже приказал, вы бы отказали ему?             Алексей понял, что скорее умрёт, чем даст хоть какой-то ответ на этот отвратительный вопрос. Покорно, словно смиренная лошадь, он снова встал на четвереньки. Вцепился пальцами в ковёр. Сжал челюсть. Пусть делает, что хочет, это всего одна ночь.             Твёрдая, тоже смазанная чем-то скользким деревянная головка уперлась в него сзади и с ощутимым трудом протиснулась внутрь. Алексей приказывал себе успокоиться и дышать чаще, желательно не так громко и отрывисто. Нелидова гладила и целовала его спину, порождая целую тьму мурашек по всему телу, наглаживала его член, нарочито неспешно, чуть ли не дразня. Удовольствие сменяло гнев и отвращение, но как же стыдно ему было от самого себя. Деревянный фаллос протиснулся глубже, вызывая новую волну ощущений. Вкрадчивый шёпот опалил всё его нутро:              — Хороший мальчик. Не сдерживайте голоса, я хочу понять, где вам особенно приятно. Вы заслужили, чтобы вас хорошенько отымели.              От её слов возбуждение нарастало со страшной силой, словно он опять наглотался тьмы, и та бурлила в крови отравленным варевом. Нелидова начала двигаться, неспешно, очевидно щадя его неопытность, но движения её нарастали. Алексей шире развёл ноги, стиснул зубы до треска, но, когда вдруг Нелидова задела в нём какое-то особенно чувствительное место, не смог сдержать судорожного, протяжного стона. Искры забегали по крови. Удовольствие вспыхнуло как первый, ещё пробный фейерверк.              — Я ведь сказала вам не сдерживаться. И разомкните уже свою челюсть, я удивлена, как вы при вашей дурной привычке ещё зубов не лишились. Дайте себе волю, мы не на плацу, никто не всыпет вам шпицрутенов за нарушение устава. Если вам хорошо, то говорите «да», если вдруг я ненароком сделаю вам больно говорите «тише» или ещё что-нибудь. Я ведь вас не насиловать позвала, Алексей Андреевич, так не стройте из себя жертву, коль пришли.              — Вы меня в могилу сведёте, — прохрипел он с ненавистью.             — Вас? Нашего всесильного тёмного генерала? Нет, коль вы такой нежный, я вас оставлю, а то Его Величество даже меня не пощадит за порчу ценного имущества.             — Не надо! — воскликнул он слишком громко и поспешно, едва ощутил, как игрушка Нелидовой выскальзывает из его тела. — Я дал вам слово, и я его сдержу.              Он надеялся, что этого оправдания хватит, но Нелидова не отступала:              — Ну что вы, Алексей Андреевич, я своё считайте уже получила. Коль вам не нравится, закончим и разойдемся. Мы с вами и так маловато спим по ночам в последнее время, чтобы тратить драгоценные часы на вещи, которые не доставляют нам удовольствия.              В нём осталась только головка. Нелидова не шутила, а он сгорал от стыда и вожделения, как зелёный юнец, впервые познавший блуд. Пустота внутри саднила не хуже, чем кожа, натянутая на сочащемся похотью члене. Если она оставит его в таком распаленном состоянии… нет, она не посмеет, она не может…              — Продолжайте! Мне… мне нравится, — выпалил Алексей и что-то внутри него раз — и надломилось как старый лёд на весенней реке. Осознание. Он человек. Не генерал-квартирмейстер, не гершварц, не идеальный солдат Его Величества. Он просто человек, и он может сгорать не только от ненависти и бесовской силы, но и от страсти, желания, банальной похоти. Нелидова права, ему нравится стоять на коленях. И умолять, и подчиняться. Если в ответ на это его погладят и одарят хоть самой жалкой похвалой.             — Так-то лучше. Но вы забыли одно важное слово.             Он закрыл глаза и срывающимся голосом проскулил:             — Пожалуйста.             — Верно. Хороший мальчик.              И, награждая его за смирение, Нелидова подалась к нему бёдрами, вбивая деревянный фаллос глубже прежнего. Алексей выгнулся и застонал «да», чувствуя слезы на кромке нижних век. Весь его стыд, гордость и затравленная ненависть разлетелись, будто его коснулись благословенным огнём. Темп нарастал, но он не чувствовал никакой боли. Ему было хорошо, чертовски хорошо. Никаких мыслей, никакой ответственности, никакой необходимости держать маску и стремиться к идеалу. Есть только женские руки на его узких бёдрах, её движения, продуманные и страстные как игра на музыкальном инструменте, звуки его стонов и шлепки их соприкасающихся тел. Горящие ожоги от ковра на его коленях и ладонях. Искры в глазах. Ласковые слова похвалы, от которых он готов лечь животом кверху как верная собака.             Когда Нелидова вцепилась рукой в его волосы и потянула назад, заставляя прогнуться дугой, он едва не завыл от наслаждения. Когда свободной ладонью она ударила его по ягодицам, порождая звонкий болезненно-приятный шлепок, он выкрикнул новое «да» так громко, что горло полоснуло незримым лезвием. Она обрушивалась на него то болью, то нежностью, она брала его бесстыдно и страстно, каждый её удар, каждое движение высекало в нём искру, пока он не почувствовал, что сейчас взорвётся, будто тёмные силы опять вышли из-под контроля и только царский свет может спасти его от неминуемой гибели. Очиститься, освободиться, забыться в этой неге…             — Кончайте, — надсадно прохрипела Нелидова, вцепившись в его бёдра как ястреб в добычу. — Вы заслужили свою награду.             Алексей уткнулся лицом в ковёр и, глотая пыль и стоны, принялся ласкать себя в одном ритме с движениями Нелидовой. Мгновение — и всё сжалось в долгой мучительно-сладкой судороге, а затем — разлилось облегчением. Он кончил и чувства оглушили его почти до потери сознания. Не заметил, как Нелидова вытащила из него свою игрушку, только ощутил её снисходительные похлопывания по своей пояснице и сквозь гул крови расслышал довольное «хороший мальчик». Она возвратилась в кресло, усталая, с влажным лицом и шальной улыбкой. Тёмные глаза блистали дьявольскими огнями, и он смотрел в них, по-прежнему стоя на коленях, нагой, взмыленный, оттраханный. Совершенно не идеальный.              — Я всегда знала, что в вас есть бесы помимо тех, что вы глотаете как кофий по утру, — сказала Нелидова и потянулась к трубке, лежавшей рядом на маленьком столике с безделушками. — Рада, что не ошиблась. Ваши стоны, Алексей Андреевич, дорогого стоят. Надеюсь, вы тоже довольны проведённым временем.              — Я… Да… я…              — Лишились дара речи, так и запишем. А жаль, — Нелидова выпустила первое облачко дыма. — Я бы хотела полюбопытствовать, кого вы представляли вместо меня: Его Величество или Его Высочество. Если первого, то я могу поделиться с вами некоторыми особенностями его пристрастий, вдруг вам всё-таки улыбнётся удача. Павел Петрович не чужд многого человеческого, чего не позволяете себе вы, мой бедный безупречный Алексей Андреевич. Но если ваши трепетные мечты устремлены к Александру, тогда, увы, вам придётся действовать самому.              — Я никого не представлял вместо вас.              — Даже так? — она и вправду удивилась. — Льстите мне, дорогой бес лести, но, так и быть, поверю вам на слово.              — Я… Могу ли я что-то для вас сделать? — сказал Алексей, чувствуя, как в и без того горящих щеках становится больше жара.              Нелидова отмахнулась.             — Отдыхайте, вы израсходовали все свои силы. А впрочем…              Она лукаво и оценивающе посмотрела на него, а затем встала, стянула с себя панталоны, опустилась в кресло, как императрица на трон, и раздвинула ноги. Даже ему намёк был ясен. Не в силах подняться, Алексей подполз к ней и приник к её лону, влажному и горячему. Её пальцы вплелись в его волосы, слегка направляя. Он делал это впервые, прежде только слышал в чужих разговорах, да и то мельком, при его появлении все разом умолкали. Но, кажется, получалось неплохо. Нелидова закинула ноги ему на плечи, и её бёдра стиснули его голову, грозясь расколоть её, как орех. Сквозь эту горячую преграду он с трудом слышал её стоны, хриплые и резкие, похожие на смешки. Но иметь возможность прикасаться к ней, упиваться её телом, в кои-то веки не чувствовать себя рядом с ней круглым идиотом и недочеловеком…             Она вцепилась в его волосы так, что стало по-настоящему больно. Содрогнулась, резко, сильно, будто её поразил удар, а затем обмякла и отпустила его. Алексей отстранился и машинально стёр со рта остатки её сока. От того, как теперь она смотрела на него, он испытал наслаждение почти равное тому, с которым кончил от её извращённой игрушки.             — Как же вы сейчас хороши, Алексей Андреевич, а рассказать об этом некому. И вас стыдить не хочется, и себя лгуньей выставлять. Не поверят же, что вы такой… Ладно, одевайтесь и выпьем чаю на прощанье.             Бредя по ночному Петербургу, хмуро спящему под тяжёлым одеялом чёрных облаков, Алексей чувствовал себя странным, почти больным. Его не волновало, застанут ли его патрули или нет, как пройдёт остаток ночи: спокойно или придётся опять решать дела государственной важности. Он не замечал бесов, снующих под крышами домов, не замечал влажного снега, марающего его разгорячённые щёки. Не замечал даже расстегнутых пуговиц на мундире.             Он был человеком, падшим, грязным, неидеальным. Не тем, кого бы пожелал видеть подле себя Его Величество. Но тем, кто мог хоть иногда стоять на коленях пред самой бесовской женщиной во всей Империи.