С Рождеством...

      Долгое время Рождество, как в общем-то и любые другие праздники, ничего для Гарри не значило. Ну, нет, значило: что будет больше уборки, что тетя будет более нервной и раньше на него сорвется, что Дадли станет совсем невыносимым, особенно, если вдруг получит в подарок что-то не то. А теперь все изменилось. Рождество стало днем, когда можно еще раз напомнить всем дорогим людям, насколько они важны, сделать им приятное и получить радость в ответ. Гарри еще в октябре поймал себя на мысли, что ждет этот праздник сильнее, чем собственный день рождения.       Сейчас до Рождества оставались считанные часы. В гостиной Гриффиндора стояла своя небольшая елка, роскошно украшенная и огоньками, и шариками, и бантиками, и гирляндами. Гарри мог часами рассматривать все эти богатства. Он и сейчас этим занимался. Сидел у окна, скармливал Хедвиг совиное печенье и смотрел на мерцающие огоньки.       Вкусные запахи, тепло, уютное потрескивание камина, отблески огня на стекле игрушек.       В какой момент в его мыслях возникла пустая серая комната, которую Дамблдор показывал в одном из воспоминаний в думосборе? Том в нем был совсем маленьким — еще даже не первокурсником. Но он ведь возвращался туда позже? Каждый год, снова и снова.       Гарри в приюте никогда не был, но почему-то ему казалось, что он может представить это достаточно правдоподобно. Возвращаться в мир без волшебства, к людям, которые тебя сторонятся и тихо ненавидят, а то и открыто унижают — это ему было знакомо. Ощущение ненужности, одиночества. У Гарри практически сразу появились друзья, а кто был рядом с Томом? Сторонников он ведь нашел ощутимо позже.       Хедвиг ласково щипнула его за палец, выпрашивая ласку. Гарри почесал ее.       Интересно, а у Тома была сова? Или, может, ручная змейка, раз он умел с ними говорить?       Он легко мог представить себе, как на Слизерине отнеслись к маглорожденному мальчишке. Без семьи, без родственников. Том был совсем один. Каким-то образом он сумел залезть на вершину этой пищевой цепочки, но вряд ли это далось ему легко?       Гарри оглянулся вокруг. Гриффиндорцы уже сложили подарки под елку и теперь те возвышались огромными разноцветными горками. Потрясающе красиво и уютно. Он раньше такое видел только в фильмах. Хотя нет. Дадлику с его тридцатью семью подарками на день рождения подобное устраивали ежегодно. Но Гарри и сейчас это казалось излишеством. Ему хватало нескольких подарков от друзей.       А вот Том... Дарили ли ему вообще подарки? Ходил ли кто-то по магазинам, выбирая что-то, что могло бы ему понравиться? Гарри отчего-то легко представил, как Том сидит на узкой койке в маленькой комнатке в приюте, обнимая свои колени и кутаясь в куцый плед. Картинка вышла грустной.       А если подумать, что могло понравиться Тому? Он интересовался древней магией, всякими темными штуками... может, книга, как Гермионе? Какая-нибудь очень старая, с редкими и мощными заклинаниями. Или что-нибудь для зельеварения? Котел наверное какой-нибудь необычный, или набор ножей и лопаточек. Или редкий ингредиент, с которым Том хотел бы поэкспериментировать.       Может быть, если бы кто-то сумел разглядеть в маленьком Томе человека, а не монстра, все сложилось бы иначе?       Гарри представил, как какие-нибудь ребята из числа однокурсников вручают Тому коробку, перевязанную зеленой лентой, как тот смотрит на них растерянно, прижимает подарок к груди. И как острый взгляд теплеет, а выражение лица смягчается. А потом губы изгибаются не в резкой усмешке, а в обычной улыбке, осторожной, искренней. Тому бы пошло улыбаться.       В воспоминаниях он улыбался всегда одинаково: тонко, не слишком широко, чуть приподнимая брови и смягчая взгляд. И Гарри в этом виделась абсолютная отточенность.       Том до миллиметра знал, насколько сильно надо растянуть губы, как именно посмотреть. И, кажется, ни разу не делал этого просто потому что хотел.       Будто он просто выучил, что в некоторых ситуациях у людей принято улыбаться, и натренировал это выражение лица, выдавая приемлемую реакцию. Насколько жестко он контролировал все, что делал и говорил? И насколько тяжело это было?       Гарри тихо вздохнул, обхватил колени руками, глядя в огонь — стало неуютно. Слишком живо он представил себе эту жизнь, искусно выстроенную, полную лжи, скрытой неприязни. Лишенную малейшей доли тепла. Наверняка ведь оно, это тепло, могло бы что-то исправить. Жаль, что было уже поздно.       Скорее всего, к сегодняшнему дню сердце Лорда Волдеморта закаменело так, что в нем не осталось ничего живого. Вымерзло в холодных стенах приюта, зачерствело от недружелюбных взглядов слизеринцев, уверенных, что он попал к ним по ошибке, и, наконец, разбилось под осколками снарядов Второй Мировой Войны.       Гарри вздрогнул от этой мысли.       У Тома Реддла никогда не было Рона и Гермионы, готовых поддержать любую выходку, Хагрида, собравшего альбом с фотографиями родителей, Сириуса, подарившего метлу. Том Реддл всегда был один.       Хедвиг снова ущипнула его за палец, требуя новое печенье. И Гарри послушно протянул ей угощение. А потом, до странного уверенный, что его услышат, прошептал:       — С Рождеством, Том.