Ангелы не умирают

Тишина в доме стояла особенная.Не глухая,а какая-то звенящая,наполненная неслышным гулом утраченных возможностей.Каждый звук – щелчок выключателя,шелест ее тапочек по полу,собственное дыхание – Наташа воспринимала с болезненной остротой.Она двигалась по комнате почти бесшумно,словно боясь разбудить боль,живущую здесь вместе с ними,притаившуюся в складках занавесок и в пылинках,кружащихся в скудном солнечном свете.На прикроватной тумбочке,как строгий дозор,лежали таблетки в блистерах,влажные салфетки,аккуратно сложенные стопкой мягкие полотенца.Рядом книга,которую он так и не дочитал,с закладкой на сто двадцатой странице,застывшим памятником тому «до». Нугзар сидел у окна в кресле на колёсах,превратившемся из временного пристанища в трон его немого царства.Его руки – крепкие,всё ещё сильные,жилистые руки водителя – сжимали кружку с чаем,но взгляд был устремлён куда-то далеко,за стекло.Туда,где убегала вдаль дорога,где ветер гонял придорожную пыль и машины мчались,как раньше мчался он – легко,не думая о том,что каждый поворот руля есть чудо. — Холодно тебе? — мягко спросила девушка,укрывая его пледом,сотканным из тяжелой шерсти и тишины. Херейд покачал головой.Молча.Только пальцы дрогнули,выдав непрошенную дрожь,когда она поправила край пледа у его коленей,прикосновение,от которого заныла душа. — Я ведь говорил,что справлюсь, — тихо,почти в пустоту,произнёс он.Голос был тихим,простуженным тишиной. — А теперь ты ходишь вокруг меня,как... как вокруг ребёнка,который не может и шагу ступить без присмотра. Лазарева присела рядом на край кровати.Пружины под ней жалобно вздохнули.Она взяла его за руку – ту самую,что когда-то так уверенно лежала на руле,а теперь безвольно покоилась в ее ладонях. — Ты мой муж,а не ребёнок.И если бы всё было наоборот,я знаю,ты бы сделал то же самое.Ты бы не отходил ни на шаг. Парень посмотрел на неё.Взгляд резанул – столько в нём было любви,отчаяния,вины,спрессованных в одну острую,как лезвие,точку. —Я должен был защитить тебя.Должен был... — он замолк,сглотнув ком,вставший в горле. — Ты защитил, — перебила она твёрдо,без тени сомнения. — Я рядом.Мы живы.А всё остальное... всё остальное переживём.Вместе. Юноша отвёл взгляд,уставившись в стекло,за которое цеплялись первые капли дождя,но в глазах,на миг блеснувших в отражении ночника,уже поблескивала предательская влага. —Я больше не тот.Не смогу быть прежним.Никогда. — Мне не нужен "прежний", — сказала Наталья,притянув его к себе,прижимая к груди,где стучало встревоженное,но верное сердце. — Мне нужен ты.Сейчас.Такой,какой есть. Он уткнулся лбом в её плечо,сжав её руку так,будто она была якорем в бушующем море его страхов.Дыхание стало неровным,сдавленным. —Я боюсь,Наташа... боюсь,что однажды ты устанешь.Устанешь от этого, — Кудрявый мотнул головой,указывая на кресло,на комнату,на всю их новую жизнь. Наташа провела ладонью по его уже отросшим кудрям.Тихо,почти шёпотом,в котором была титановая крепость: —Если бы ты знал,как я тебя люблю ты бы перестал бояться. Несколько секунд они просто сидели так.Тёплое дыхание смешивалось,шуршал плед,а за окном дождь начинал стучать по подоконнику настойчивее,выстукивая ритм их молчаливого перемирия. Телефон зазвенел на кухне,резко разорвав хрупкий покой.Наташа взяла трубку.Голос в динамике был тёплый,немного хрипловатый,живой,как глоток свежего воздуха в спёртом помещении: — Наташка! Я тут у себя бокальчик вина налила – приходи хоть на часик.А то ты совсем исчезла,как монашка! Девушка усмехнулась,глядя на часы.Почти девять.За окном была мокрая,неприветливая ночь. —Не,Маш,спасибо,я не могу.Нугзар уже лёг почти… да и мне завтра рано вставать. — Господи,ты себя в жертву приносишь, — вздохнула подруга.В ее голосе слышалась неподдельная тревога. — Ты же не железная.Хоть чуть-чуть отдохни,а? Мир без тебя на час не рухнет. — Потом, — коротко,почти резко ответила Лазарева и нажала «отбой»,чувствуя странный укол стыда. Когда повернулась – увидела,что Нугзар стоит в дверях комнаты.Вернее,сидит в кресле,но так прямо,вытянувшись в струну,будто весь этот короткий,такой обыденный разговор слышал и пропустил через себя.Свет от ночника ложился на его лицо мягкими тенями,подчеркивая глубокую усталость и что-то ещё.Наверное,ту самую тревогу и вину,что они только что пытались прогнать. — Почему не пошла? — спросил он спокойно,но в этой спокойности была сталь. — Нугзар,ну… ты же знаешь.Я не могу тебя одного оставлять.Вдруг что-то случится,а тебя одного… Херейд усмехнулся,чуть криво,односторонне.В этой усмешке было гораздо больше горечи,чем юмора. —Я не ребёнок,Наташка.Я просто... не хожу.Но я не сломанный.И не умру от того,что проведу вечер один. Она хотела возразить,привести десяток причин,выстроить привычную стену из заботы,но он мягко,но решительно поднял ладонь,останавливая ее: —Послушай.Ты рядом со мной двадцать четыре часа в сутки.Готовишь,стираешь, переворачиваешь,следишь за каждым моим шагом – ну,за каждым движением.А ты сама? Когда ты в последний раз просто сидела с подругой,смеялась,слушала музыку? Когда ты в последний раз была просто Наташей,а не моей сиделкой? — Это сейчас неважно, — сказала Наталья тихо,глядя куда-то в сторону плиты,чувствуя,как от этих слов у нее внутри что-то сжимается. — А вот именно что важно, — твёрдо перебил Кудрявый.В его голосе прозвучала та самая властность,что была в нем «до». — Мне не нужен герой,Наташка.Мне нужна моя жена.Живая,настоящая.А не выжатая тень,которая боится оставить меня на вечер.Иди.Это приказ. Наташа молчала,глядя в пол,видя лишь узор на кафеле и свои растрескавшиеся каблуки.А потом,сдавшись,подошла и села рядом на подлокотник кресла,опустила ладонь ему на плечо,чувствуя под тонкой тканью майки напряженные мускулы. —Ты уверен? — Уверен, — сказал он мягко,уже без стальной ноты,глядя ей прямо в глаза. — Я посмотрю кино,потом лягу.Ничего со мной не случится.Обещаю. Лазарева провела рукой по его щеке,будто запоминала прикосновение,этот знакомый до боли рельеф скулы и щетины. —Только если позвонишь,если что-то понадобится.Мгновенно.Сразу же. — Обязательно, — парень улыбнулсь.В этот раз в улыбке было больше света. — И не вздумай возвращаться раньше,чем захочешь.Поняла? Она рассмеялась впервые за долгие дни легко,искренне,и этот звук показался ей непривычным и чужим в их тихом доме. — Ладно,командир.Только не притворяйся,что не скучаешь. — Уже скучаю, — тихо сказал юноша,глядя ей вслед,когда она,накинув пальто,вышла из комнаты Дверь за ней закрылась с тихим щелчком,и в доме повисла новая тишина.Не звенящая и не давящая,а спокойная,почти мирная.Он остался один,и эта единственность впервые за много месяцев не была похожа на одиночество.За окном шумел дождь.Ему показалось,что он слышит,как где-то там,в мокрой ночи,удаляются ее шаги.Легкие,поначалу неуверенные,а потом все более быстрые,уносящие ее назад,к жизни.И он был рад. Рад ровно до того момента,пока звук двигателя машины не растворился в шуме дождя,оставив его в полной,оглушительной тишине. Спокойствие испарилось,словно его и не было.Его место заняло привычное,точищее чувство – вины,беспомощности,тяжести,которую Гибадуллин взвалил на ее плечи.Фраза «я не сломанный» прозвучала в памяти горькой насмешкой.Он был сломан.Безнадежно. Медленно Нугзар подкатил к прикроватной тумбочке.Его взгляд упал на аккуратно разложенные Наташей предметы их общего ада: книги,бумаги,кружки.И таблетки.Много таблеток,разложенных по безымянным контейнерам на несколько дней вперед.Она всегда подписывала их: «утро»,«вечер»,«от боли».Ее почерк,такой же родной,как ее голос. Его пальцы,которые уже не могли сжать руль,с легкостью отщелкнули крышки.Херейд не читал названий,не думал о действии.Он просто взял первую горсть и отправил ее в рот,запивая глотком остывшего чая из своей кружки.Горьковатый меловой привкус размазался по языку. Кудрявый действовал методично,почти автоматически,словно выполнял последнюю в своей жизни работу.Вторая горсть.Третья.Пустота в душе начала заполняться странным,холодным спокойствием.Это было решение.Единственное,что он еще мог контролировать.Единственный способ снять с нее эту ношу,позволить ей быть просто Наташей,а не сиделкой. Парень откатился обратно к окну.Дождь за стеклом был похож на размытую акварель.Он больше не слышал его стука.В ушах нарастал гул.Мир терял резкость,расплываясь в мягкую,серую пелену.Не было страха.Была только усталость,неподъемная,всепоглощающя, и огромное,щемящее чувство облегчения. «Я освобождаю тебя,Наташа», — подумал он,и это была его последняя,ясная мысль. Пальцы разжались.Кружка с грохотом упала на пол,оставив на ковре темное,быстро растущее пятно.Голова бессильно склонилась на грудь. Тишина в доме вновь переменилась.Из спокойной она стала абсолютной,густой и бездонной.Она была уже не звенящей,а глухой.Глухой,как земля. А за окном все лил дождь,смывая пыль с дороги,по которой она уехала,чтобы хоть ненадолго снова стать собой.Юноша так и не услышит,как машина вернется,как хлопнет дверь,как ее голос,полный жизни,окликнет его из прихожей: «Нугзар,я дома!» Ему больше не было холодно. Возвращение домой было порывисты.Она влетела в прихожую, сбившись с дыхания,будто бежала не от машины до подъезда,а через годы тоски.Всего час.Всего один жалкий час она пыталась быть «просто Наташей»,а не сиделкой,женой,опорой.И этот час показался ей вечностью,прожитой в разлуке.Наташа сбросила пальто,не вешая,и почти побежала в комнату,чтобы просто посмотреть на него,убедиться,что с ним все в порядке,что он дышит. Тишина,в которую она ворвалась,была неестественной.Не сонной,а… плотной.Глухой. — Нугзар? — ее голос прозвучал слишком громко,навязчиво. Он сидел в кресле у окна.Его силуэт вырисовывался на фоне мокрого ночного стекла.И сначала Лазарева подумала,что муж уснул. Но что-то было не так. Угол его плеча,наклон головы – все кричало о безысходной,окончательной расслабленности. — Милый,ты спишь? — Наталья подошла ближе,и нога наткнулась на что-то мокрое. Она посмотрела вниз.Разлитый чай.Кружка.И тут ее взгляд скользнул на прикроватную тумбочку.Пустые,зияющие контейнеры.Блистеры,вынутые дочиста.Ее собственный,заботливый почерк – «от боли»,«утро» – теперь выглядел как насмешка Сердце не забилось чаще.Оно просто разорвалось.Тихо,изнутри. — Нет… — это был не крик,а выдох,полный такого ужаса,что воздух в легких застыл. — Нугзар… Нугзар,нет! Наташа бросилась к нему,схватила его лицо в свои ладони.Кожа была холодной,восковой.Она трясла его за плечи,прижималась щекой к его груди,вслушиваясь в тишину,где больше не стучало его сердце. — Проснись! Пожалуйста, проснись! — ее голос сорвался на визг,но Нугзар оставался глухим,неподвижным, страшным в своем покое. Слезы хлынули не сразу.Сначала пришло осознание.Страшное,неумолимое,сковывающее ледяными тисками. Его не стало. Его,чье дыхание было звуком ее жизни.Чьи сильные руки, даже обессиленные,были ее домом.Он ушел. Сознательно.Добровольно.Пока она… пока она пила вино и слушала глупые анекдоты. И тогда ее прорвало. Рыдания вырвались наружу,дикие,надрывные,сотрясающие все тело.Лазарева обвивала его руками,прижималась к его остывающей груди,зарываясь лицом в ткань его майкт,впитывая последние,ускользающие следы его запаха. — Как ты мог? — шептала она,захлебываясь слезами. — Я же тебя люблю… Я же люблю тебя больше жизни… Мы же справились бы… Я верила… Наталья целовала его холодные ладони,эти руки,которые когда-то держали ее так крепко,а теперь безвольно лежали на коленях.Каждая прожилка,каждый шрам на них был ей знаком,как линии на ее собственной душе. — Ты мог встать… — всхлипывала Наталья,и эти слова были самой горькой пилюлей. — Врачи говорили… шанс был… Мы бы вместе… Мы бы все преодолели… Но он выбрал иной путь.Путь,на котором не было ее.Путь,где он оставил ее одну в этом звенящем,ужасающем молчании. Что ей теперь делать? Куда идти? Весь ее мир,вся ее вселенная была заключена в этом человеке.В его улыбке,в его взгляде,в его тихом «я скучаю».Теперь не было ничего.Только леденящая пустота,пронзающая боль и ослепляющие,бесконечные слезы. Наташа не звала ни скорую, ни полицию.Она просто сидела на полу,обняв его колени,и плакала.Плакала так,словно могла выплакать всю боль,всю любовь,все отчаяние наружу,заполнив ими эту чудовищную тишину.Но тишина поглощала все.И она понимала,что это навсегда.Ее любовь осталась жива,пылая в ней невыносимым огнем,а предмет этой любви ушел в небытие.И с этим предстояло жить. Или не жить вовсе.