Доказуемость и доказанность аксиомы Веритаса Рацио

Тёмные ресницы Веритаса слегка подрагивают, но он не просыпается. Даже яркий свет солнца, заливший спальню, не тревожит его сон. Авантюрин поражается этой безмятежности, сам он не может вспомнить, когда в последний раз спал дольше одного цикла длиною в четыре часа. Что бы там ни говорил доктор Рацио про болезненность этой привычки, Авантюрин просто не умеет иначе. Бессонница вшита в ДНК, как цвет глаз и волос, у всех, кто вырос на планете пустынь и впитал её жестокие законы. Нельзя позволять себе сон, когда природа вокруг хочет убить. Огромные улуны — пустынные черви бороздили глубины песков, словно киты, рассекающие моря, и жаждали крови. Крохотные скорпионы сползались на запах плоти, стремясь вогнать своё ядовитое жало поглубже в кожу. И бури, бесконечные песчаные бури почти никогда не утихали, проносясь по поверхности и заставляя всех смертных бежать, только завидев на горизонте первую рябь песков. Бдительность — ключ, открывающий дверь к выживанию. Забудь о бдительности, и Сигония сожрёт тебя и упокоит под песками без намёка на жалость. Авантюрин оставался сыном этой жестокой планеты, даже лёжа на мягкой постели, окружённой безопасными стенами дома, и сон его всё так же был короток и бдителен. Веритас, очевидно, такой жизни не знал. Он спит, как, наверное, спят все нормальные люди, выросшие в уютных домах с личным маленьким садом возле крыльца. Спокойно и крепко, без необходимости вслушиваться в тихий шелест песков, и даже не замечает, как Авантюрин выпутывается из его объятий, устраиваясь на подушке напротив, только едва хмурится сквозь сон. Впрочем, черты его лица тут же расслабляются и снова становятся мягкими, а дыхание глубоким и ровным. Это странно, думает Авантюрин. Не безмятежность Веритаса — она то как раз самое нормальное из всего, что окружает Авантюрина — а утро. Странное утро после ещё более странной ночи. Просыпаться с левым мужиком в одной постели не ново. Обычно Авантюрин просто исчезает до рассвета, оставляя после себя лишь воспоминания разного толка. Просыпаться же с Веритасом Рацио, который вчера просил его остаться… это совсем другое. Авантюрин не знает, что со всем этим делать, поэтому просто ждёт, когда рассвет или что-то ещё разбудит Веритаса. Вряд ли тогда всё резко станет понятным и простым, но может, у Рацио есть план действий для таких вот ситуаций. У него же на всё есть методичка, верно? Авантюрин пытается отыскать ответы в безмятежном лице напротив, но не находит ничего, кроме удивительной красоты линий, смягчённых сном. Такой Веритас совсем не похож на серьёзного учёного с острым взглядом, к которому Авантюрин привык за время их совместной работы. Никакой строгости, никакой брезгливости к глупости — только мягкий изгиб приоткрытых губ, его тёплое мерное дыхание, касающееся кожи Авантюрина, и умиротворяющая, обнимающая за плечи тишина, так несвойственная их отношениям. Между ними... всё ярко до электрических разрядов от касания кожи к коже, и спокойная тишина кажется незнакомой. Им всегда было о чём поговорить, их голоса не смолкали часами, а темы уходили далеко от рабочих. Удивительно, как кто-то столь отличный от самого Авантюрина, мог увлекать его так долго и так часто, что уходить и разрывать поток слов не хотелось даже под гнётом обязательств. Приходилось жертвовать редкими крохами личного времени и сна, но тех не было жаль. Веритас — единственный человек, которого Авантюрин мог слушать бесконечно долго, пока сама вселенная не свалится им на головы, и с которым он хотел делиться сам. Авантюрин думает о тех откровениях, что вылил вчера на Веритаса в попытке оттолкнуть, открыть глаза на мерзкую правду, что прятал за цветными линзами очков и вычурными нарядами, и удивляется тому, что всё ещё не утратил право смотреть в лицо Рацио. И даже больше: не просто смотреть ему в лицо, а быть рядом с ним так близко, как никто нормальный не подпустил бы после всех прозвучавших слов. Никто, кроме Веритаса. Авантюрин не знает, это природная тяга к спасению всех обездоленных или правда есть что-то в нём такого, что привлекло взгляд придирчивого гения, но очень хочет верить во второе. Можно было бы просто спросить Рацио, а не ломать голову, перебирая все крохотные светлые осколки себя и оценивая их на пригодность, но... Веритас ведь не соврёт, а Авантюрин не уверен, готов ли он услышать ответ. Вдруг вопрос сподвигнет Рацио взвесить все плюсы и минусы более конкретно. Тогда он точно поймёт, что Авантюрин того не стоит. Пусть Веритас ещё немного побарахтается в море из собственных иллюзий, позволив погреться в его тепле. Минуты утекают под мерный ритм дыхания Веритаса. Авантюрин вслушивается, пытаясь заглушить потоки мыслей, пока те не обрели силу и не превратились в бурную реку, срывающуюся всей своей массой на голову, но это плохо помогает. Оставаться наедине с творящимся в черепной коробке — опасно, и обычно Авантюрин благодарит работу за то, что у него нет даже свободной минутки, но сейчас его телефон молчит. Оказывается, так далеко от города нет связи, и Авантюрин думает, что это было одной из причин, почему Веритас выбрал именно это место. Никакой КММ, обязанностей и чатов. Только они, голые и почти свободные, в объятиях тёплого моря. Очаровательно, если только забыть, что Авантюрин не умеет пребывать в спокойствии. Ему жизненно необходим шум, чтобы не думать о себе, о Веритасе, его мотивах, и Авантюрин выползает из кровати, планируя найти себе хоть какое-то развлечение, что займёт мысли. Первым делом он атакует ванную. В широком зеркале отражаются последствия прошедшей ночи, Авантюрин смывает их под тёплой водой, ощущая, как легче становится коже без соли на щеках и стянувшей бёдра смазки. Чувствует себя почти новым, почти не задетым тем удовольствием, что подарил ему вчера Веритас, и сложными словами, сорвавшимися с его губ в моменты откровений. Но лишь почти. Ночь что-то сломала в нём, глубоко внутри пекло, но пока Авантюрин не в состоянии понять, что именно. Он осознает это после, когда за стеной не будет сладко спать мужчина из его мечты. После настаёт пора исследований. Авантюрин нарезает пару кругов по дому и зависает на открытой веранде, вглядываясь в прибой. Море оказывается удивительно пленяющим, а его ветер мягким и ласковым. Авантюрин не помнит, чтобы ветер приносил в его жизнь что-то кроме опасности или сырости дождя. И вот оно, оказывается, как бывает, когда природная сила не пытается тебя убить, а мерно бьётся о влажный песок, чуть набегая на людскую землю и тут же отступая. Авантюрин знает, что море тоже бывает опасно, что безмятежность не вечна, и, признаться, вода пугает его куда больше, чем родные пустынные просторы, но сейчас всё тихо. Авантюрин не может оторвать взгляда от мерного движения волны. Раз, второй и так по кругу. Можно было бы подойти ближе, но один Авантюрин не решается, он намеренно остаётся чуть в отдалении, опускаясь на соломенный диванчик, и протягивает ноги солнцу, высоко задирая полы полупрозрачного халата, явно рассчитанного на человека повыше. Шум воды сказывается на нём благотворно, как и обещал Веритас. Мысли в голове становятся вязкими и такими далёкими, что Авантюрин не замечает, как его одиночество наполняется присутствием. — Доброе утро? — Веритас останавливается возле его ног и протягивает дымящуюся чашку, пока Авантюрин только хлопает глазами. Он так увлёкся своим наблюдением, что совсем выпал из реальности. Давно с ним такого не случалось. Отключаться опасно, но иногда единственный способ сохранить рассудок — забыть, что вокруг тебя холодные стены камеры и вопли таких же обречённых, как и ты. — Доброе, — после паузы всё же отзывается Авантюрин, забирая чашку. Вторая такая же остаётся в ладони Веритаса, а внутри — кофе. Чёрный, крепкий, с тонким сладким запахом карамельного сиропа, какой обычно и пьёт Авантюрин. Надо же, запомнил. Даже страшно представить, сколько ещё таких маленьких деталей Рацио удерживает в памяти, пока думает, что Авантюрин может ему нравиться. Глупый, глупый Веритас в таком же полупрозрачном халате, чья белая марь совсем не скрывает отсутствие белья и прелести фигуры. Авантюрин позволяет себе краткий миг обычного человеческого любования. Он видел достаточно тел разной степени обнажённости, чтобы не испытывать смущение ни перед Веритасом за откровенное разглядывание, ни за свой такой же компрометирующий вид. В конце концов, Авантюрин вообще не собирался одеваться в этой поездке, так что он просто получает то удовольствие, что само плывёт к нему в руки. Тем более, Рацио, кажется, тоже ничего не тревожит. Авантюрин ждал от него большей неловкости, доктор очевидно неопытен в подобных развлечениях и если не девственен, то очень близок к этому. Как он там сказал? Его пленяла одна лишь наука? Оно и видно, но держится Веритас с таким спокойствием, какого не найдёшь даже у бывалых ловеласов. Авантюрин думает, что это ещё одна очаровательная черта, которую он после будет искать в других. — Мне раздеться? — Веритас чуть склоняет голову и смотрит с прищуром снова прямо в душу, как умеет только он. С едва заметной провокацией, но мягкой и совсем не колкой. Не пытается задеть — понимает Авантюрин — а лишь слегка дразнит. Что ж, правила этих игр известны Авантюрину не понаслышке. Флирт создавался как раз для таких, как он. — Пожалуй, да, — улыбается Авантюрин без кокетства, свойственного подобным моментам, а слишком открыто и искренне, позволяя уголкам губ не подняться в победной усмешке, а лишь растянуться в удовольствии. Глупо скрываться, когда открылся во всём, о чём не стоит говорить ни одной живой душе. Веритас на секунду прилипает взглядом к этой улыбке, словно не ожидал подобного от Авантюрина. Может, правда не думал, что есть ещё в его лице что-то настоящее, не для игры и победы, а просто чтобы быть здесь и сейчас. Авантюрин и сам успел позабыть, что зачатки личного в нём ещё водятся, даже если развить их во что-то цельное и настоящее не было ни сил, ни времени, ни места. Кружка из рук Веритаса опускается на низкий столик, а после халат стекает с кожи, как мерные струи воды. Плавно спускается вдоль движения плеч к запястьям, где его прихватывают ладони, сбрасывая ненужной тряпкой на спинку диванчика. — Так лучше? — Определённо, — кивает Авантюрин, пряча довольство за глотком обжигающе горячего кофе. На Веритаса смотреть хочется так сильно, что приходится пожалеть о наличии у человеческого организма необходимости моргать. В принципе нет же ничего страшного, чтобы отказать себе в этой потребности, пересушить глазное яблоко и ослепнуть прямо сейчас? Зато последнее, что отпечатается на сетчатке, будет именно тем, что Авантюрину нравится и хочется видеть. За взгляд на искусство всегда нужно платить, а никак иначе назвать Веритаса язык не поворачивается. Удивительная красота, часть которой принадлежит добротной генетике, а часть — многолетним усилиям, так несвойственным коллегам Веритаса по лабораторной работе или кафедре Академии. Интересно, как много времени из своего плотно забитого расписания доктор Рацио тратит на тренировки? Авантюрин даже знать не хочет, ведь он не фанат железа в зале, но точно может сказать, что каждая секунда стараний оправдана. Крепкий пресс притягивает взгляд, и Авантюрин, не удержавшись, протягивает ладонь, едва касаясь пальцами кожи. Мышцы под напором вздрагивают, очерчиваются чуть сильнее, и Авантюрин отмечает это на краешке сознания. Такие реакции тела всегда говорят за человека слишком много. Веритас исследовательский порыв не останавливает, позволяет всё, и Авантюрин пользуется. Оглаживает вдоль линий, прослеживает взглядом движение пальцев, и во всём этом скрыто столько всего сексуального и вместе с тем наивного и мягкого, что в груди полнится и рвётся. — Не ответишь тем же? — в голосе Веритаса лёгкий интерес. Может, это какой-то тест, может — нет, но Авантюрин не собирается проваливаться в собственной игре. Рацио ждёт от него реакции, хочет посмотреть на эмоции, и это то, что Авантюрин может ему дать без капли сомнений. Уж он то знает, что в теле нет ничего сокровенного, что стоило бы сокрытия и обыгрывания, как изощрённого ритуала, возведённого в культ, но вместе с тем людям так свойственно придавать важное значение самым обыденным вещам. Понимание такой ритуальности вшито в культуру многих народов, к которым Авантюрин не относится, но он умеет играть на чужих слабостях, поэтому отставляет греющую пальцы чашку на столик рядом с другой такой же. Керамика звонко стукается друг о друга боками, и Авантюрин легко поднимается на ноги, оказываясь в такой близости к обнажённому Веритасу, что назвать это приличным не выйдет даже с тонной оговорок. Лишь тонкая полоска воздуха отделяет их тела, когда Авантюрин вскидывает лицо, чтобы смотреть прямо в алые глаза. В рассветных лучах они больше не похожи на загустевшую кровь. Теперь это полупрозрачное лёгкое вино, сквозь которое можно увидеть рельеф радужки. Плавное движение плеча — всё, что нужно, чтобы тонкая ткань соскользнула к локтю. Авантюрин знает толк в эффектных, соблазнительных обнажениях, но сейчас играть в драму не хочет, и жест его выходит не столько завлекающим, сколько естественным и плавным, как тихий бриз, задувающий с моря и уносящий всё лишнее, что могло бы сковывать их на этом пляже. На Веритаса это действует даже лучше, чем все техники соблазнения, которым Авантюрину пришлось научиться за недолгую жизнь. Алый взгляд касается кусочка обнажённой кожи не с жадностью и похотью, а остаётся тёплым следом, который хочется накрыть ладонью, чтобы сохранить глубоко в теле. Так Веритас смотрел на него вчера и точно так же продолжает смотреть сегодня, словно не было между ними ничего грязно-разобличающего. Это пленяет. Авантюрин касается пальцами узелка на поясе — последней преграды, которая отделяет его от полной открытости и и что-то внутри сворачивается, заставляет замереть в движении, не закончив его. Это не сомнение или стыд, а гораздо более глубокое и терпкое чувство на кончике языка. Оно вяжет, в нём мысли липнут, как мушки в янтарном цвете сладкого древесного сока, и Авантюрин сам не знает, почему медлит. Переводит взгляд с лица напротив на мерно накатывающие волны, словно в них сокрыт ответ, почему внутри вдруг становится так пусто и звонко. Как будто в черепной коробке открылся новый отсек, доселе непознанный и незаполненный ничем вещественным, только голые стены, от которых отражается эхо. — Не обязательно делать то, чего не хочешь, — Рацио тянет ладонь, едва касается края халата, медленно возвращая ткань на прежнее место, и совсем не касается кожи. Может, Веритас думает, что так будет лучше, но Авантюрин предпочёл бы чувствовать на себе тепло его пальцев. Желательно всегда. — У тебя есть выбор. Авантюрин перехватывает запястье прежде, чем Веритас успевает завершить движение. Порыв выходит резковатым и на вкус отталкивающим, чего Авантюрин не закладывал, поэтому он смягчает хватку на коже, медленно прослеживает на ощупь линию вен большим пальцем, и пульс чуть убыстряется. У него или у Веритаса — не разобрать. Но Рацио замирает, не забирает руки и не предпринимает ничего, а мышцы его слабеют, словно он передумал делать хоть что-либо, пока не получит ответную реакцию как знак дозволения. — В этом и проблема, — тихо отзывается Авантюрин, продолжая вглядываться в одни лишь волны. Это так сложно для объяснения. Авантюрин привык совсем к другому: к отсутствию любой свободы, когда дело заходит в интимную плоскость. Привык, что им пользуются, и научился не обращать внимания на собственные желания так профессионально, что слабый голос воли совсем затих в голове, не утруждая хозяина своими причитаниями и просьбами. Но с Веритасом всё иначе. Рацио не хочет видеть ничего, кроме искренности, ему претит сама мысль, что кто-то будет с ним из долженствования, и это сбивает. Заставляет Авантюрина напрочь потеряться в лабиринте из мыслей и чувств. В этот раз ему никто не выдал ТЗ, которого стоит придерживаться, чтобы не напортачить и получить результат. Да и самого результата, который можно было бы оценить по стобалльной шкале, нет. Зато есть момент, порыв, множество самых разных эмоций и Веритас, который не ждёт от Авантюрина ничего конкретного. Рацио только касается щеки свободной ладонью, грея своим теплом, и не давит. Авантюрин сам переводит на него взгляд, понимая, чего от него ждут. Это какая-то глубинная программа, вшитая в мозг — отслеживать реакции и предвосхищать ожидания. Авантюрин следует ей до сих пор, сколько бы ни трудился над тем, чтобы выкорчевать из себя всё лишнее для свободного человека. Иногда ему это удаётся, но с Веритасом… Авантюрин слишком хочет угодить, ему до болезненного важно не оттолкнуть, даже если его до усрачки пугают намерения Рацио на свой счёт. — Если ты сейчас спросишь, чего я хочу, я тебя возненавижу, — спешно выдыхает Авантюрин, хоть и понимает, что говорит неправду. Веритаса невозможно ненавидеть, но лучше остановить его, пока не открыл рот и не задал закономерный вопрос, на который внятного ответа просто нет. Авантюрин и сам не знает, чего жаждет сейчас. Всё слишком запутано и сложно, а ком в груди лишь нарастает. Может, он хочет всего и сразу, а может, ничего из того, что только есть у Веритаса. — Такой итог идёт вразрез с моими намерениями, — Рацио слегка качает головой, и во взгляде его светится понимание. Вряд ли тот реально осознаёт весь масштаб творящегося в чужой голове бедлама, но чуткости ему достаёт, чтобы не настаивать, и Авантюрин за это благодарен больше, чем мог бы показать. — Тогда... может, просто кофе? Мысли спотыкаются одна об другую. У Рацио так ловко получается ставить в тупик весь ход рассуждений, что впору бы уже перестать думать рядом с ним вовсе. Впрочем, надо отдать Веритасу должное: другой вопрос оказывается на порядок проще, над ним не надо долго думать и анализировать, чтобы дать ответ. Авантюрин кивает согласно, и отпускает запястье, оглаживая по внутренней стороне ладони, чтобы дать понять: всё в порядке. Предложение Веритаса не было задевающим или неуместным, просто оно всколупнуло то, о чём раньше Авантюрин не задумывался. Рацио это, кажется, считывает, коротко улыбается, и они усаживаются вместе на диванчик. Плечом к плечу, бедром к бедру, даже если места на двоих более, чем предостаточно, и Авантюрин не против. Он скорее всеми руками и ногами за, пока кожа Веритаса вливает в его тело тепло и близость. Это приятно без всяких раздумий. Авантюрин вглядывается в его профиль, обводит плавную линию челюсти и тень под скулой, изгиб носа с лёгкой, но очень привлекательной горбинкой, добавляющей его чертам аутентичности, и ряд длинных, отливающих глубокой темнотой ресниц. Смотрит так долго и плотно, что Веритас оборачивается к нему с едва заметным вопросом, застывшим в чёткой линии бровей. — Это твоя цель? Именно то, чего ты хочешь? — спрашивает Авантюрин, намекая совсем не на их пребывание на веранде возле моря, а на слова, вырвавшиеся ночью. Авантюрин знает, что с ним непросто, что Рацио понадобится очень много сил, чтобы добиться озвученной цели, но стоит ли оно того, если даже простые действия ставят Авантюрина в тупик? Что вообще он может дать Веритасу, на которого поведётся любой, стоит только предложить. У респектабельного доктора достаточно поклонников, чтобы иметь возможность выбирать, и так странно осознавать, что вместо умненьких студенточек Рацио остановил свой взгляд именно на нём. Конечно, Авантюрин пытался забраться к нему в постель с первой их встречи, но он никогда не думал о продолжении этого желания, как о чём-то вероятном. — Что тебя удивляет? — Веритас суть вопроса улавливает сразу и легко пожимает плечами, словно ответ очевиден. Это Авантюрину в нём нравится даже больше его привлекательности и замысловатости характера. С ним не нужно тратить слова на пустые объяснения. Рацио умеет читать между строк, но никогда не использует эту способность во вред. С ним не страшно быть понятым. Авантюрина пугает проницательность, он панически боится быть раскрытым, обнажённым чужим взглядом, и только Веритас умудряется раз за разом заглядывать под маски так, чтобы внутри не рвало, а прорастало доверием. Может быть, Авантюрин слишком много ставит на доктора благодаря своей увлечённости его натурой, и, может быть, он ещё успеет об этом пожалеть, но это будет потом. — Ты выбираешь самый сложный путь, не гарантирующий тебе никакого результата, — отвечает Авантюрин и в этот раз находит в себе достаточно сил, чтобы не спрятать взгляд, а выдержать любую реакцию Рацио лицом к лицу. — Разве это то, что следует делать хорошему учёному? Авантюрин давит на самое горделивое чувство Веритаса — на его профессиональные скилы. Это чуть-чуть подло, но очень эффективно, учитывая долгие и сложные отношения Рацио с Нус или, вернее, их отсутствие. Что бы Веритас ни говорил, собственной рациональностью он козыряет даже лучше, чем бросается мелками в аудитории, а меткости, надо признать, ему не занимать. Впрочем, оправдывать чужих ожиданий на свой счёт Рацио не стремится и на слова почему-то смеётся, заставляя Авантюрина почувствовать себя глупым в собственных рассуждениях. — Что? — Авантюрин слегка пихает его плечом, хотя не может не признать, что смех у Веритаса красивый, как и прищур глаз с алыми вспышками веселья на дне радужки. Хотелось бы слышать его чаще, чем Рацио себе позволяет. — Вспомнился один разговор из дома, — Веритас берёт короткую паузу на глоток кофе, и взгляд его становится чуть задумчивым и очень нежным. Так вспоминают все нормальные дети родной край? Не с тоской и болью, а тихим наслаждением и добрым мягким смехом? Авантюрин не знает этого чувства, но впитывает его из Веритаса, ощущая, как незнакомое и чужое тепло оседает в самых заиндевелых уголках души. — Меня всегда удивляло, как мои родители могли сойтись хоть в одной из веток реальности, ведь они так непохожи. Однажды я спросил отца прямо, зачем выбирать самый сложный вариант, если вокруг ещё много людей, которые подошли бы куда больше. С кем не надо притираться и пытаться ужиться без грандиозных скандалов. — И что он ответил? — Авантюрин торопит, когда повисшая в воздухе пауза становится длиннее доли секунды. Ему нравится прикасаться к ранним воспоминаниям Веритаса, которыми тот делится в основном скупо и немногословно. От них веет незнакомой формой жизни, о какой Авантюрин всегда мечтал, но не имел возможности получить, и он жадно глотает каждое слово, не окрашенное в цвет скучных серых стен офиса КММ. А может, он просто хочет знать о Веритасе то, что недоступно другим. Это тоже достижение, крохотная, но такая важная ачивка, за которую Авантюрин хватается, впервые не боясь признать, что он искренне увлечён. — Он сказал, что никогда не думал об этом в подобной риторике, — просто отвечает Веритас, словно поделился всем известной истиной, которая не требует объяснений. — Вот так просто? — Авантюрина такой ответ удивляет. Разве можно не взвешивать вероятность провала, когда выбираешь что-то столь важное, как спутника на всю жизнь? Авантюрин посвятил весь свой интеллектуальный потенциал просчёту рисков ещё до вступления в КММ. Его существование, вопреки всем слухам на его счёт — один сплошной расчёт негативных сценариев и построение планов по их избежанию, только без привычных офисному планктону графиков и таблиц. Хороший навык, когда идёшь по пути сохранения, и ещё более полезный для топ-менеджера отдела стратегических инвестиций. Авантюрина, в конце концов, не за красивые глаза приголубили, поэтому ему так странно узнавать, что может быть иначе. Что можно просто положиться на веру и чувства в груди в решении, что разделит жизнь на до и после. — Звучало это всё чуть сложнее, но смысл тот же, — на молчаливый вопрос в лице Авантюрина, Веритас только прочищает горло и совсем чужим голосом, чуть более сухим и размеренным, произносит: — «Я знаю множество лексических конструкций, которые могли бы описать мои отношения с твоим отцом, но слово «сложно» ни разу не всплывало в моём анализе. Некоторые вещи имеют ценность сами по себе, даже если результат далёк от идеала, и ты не оцениваешь их под призмой усилий, которые надо приложить. Тебе просто не приходит в голову идея давать оценку тому, что в этом не нуждается.» — В твоей семье все такие? — теперь настаёт время Авантюрина смеяться. Очевидно, Веритас не может дословно помнить столь длинную фразу из детства, но зная его трёхэтажные стилистические обороты, в которые он неизменно впадает, уходя в любого рода рассуждения, Авантюрин вполне может позволить себе догадку, что так в его семье выражаются все. Веритас лишь подтвердил предположение. — Какие? — Рацио чуть склоняет голову к плечу, приближая их лица друг к другу, и тёмная прядь волос слегка закрывает его глаза, Авантюрин лёгким жестом заправляет её Веритасу за ухо. Ещё немного и можно будет привыкнуть к этому жесту настолько, что руки сами начнут тянуться даже в самый неподходящий момент. — Заумные, — улыбается Авантюрин, позволяя себе искреннее веселье и беззубую усмешку. В конце концов, некоторое занудство Веритаса он находит очаровательным и очень успокаивающим. Нет средства лучше от тревожного схождения мыслей, чем профессорский тон Рацио. Авантюрин честно не понимает, на что жалуются его студенты. Если бы краткий курс познания мира до базовой нормы, строго прописанный ему КММ несколько лет назад, преподавал Веритас, Авантюрин уже поднялся бы в своём познании до уровня среднестатистического гения. — Издержки культуры, — отмахивается Веритас, пока у Авантюрина перед глазами стоит картина целой страны из таких же, как Рацио. Должно быть, это очень скучная жизнь лабораторных энтузиастов, которая Авантюрину почему-то нравится. Он вряд ли бы вписался со своей тягой наводить кипиш в любом уголке вселенной, где ступала его нога, но возвращаться время от времени в подобное место — весьма привлекательная идея. — Я долгое время не понимал подобной логики, мне казалась чуждой мысль тратить столько ресурсов на то, чтобы примириться с характером человека рядом, когда в идеале всё должно совпасть краями так, чтобы никакие проблемы не возникали вовсе. Авантюрин понимающе кивает, даже если не позволял себе и мысли о возможности построить какие-либо удобоваримые отношения. Ведь именно так показывают в слезливых фильмах, верно? Такие истории рассказывают возле костра под мерный шелест песка. Про идеальное совпадение, про восторг с первого взгляда и глубокую тягу. Авантюрин, если позволит себе быть честным до конца, вполне может признать, что понял и прочувствовал все легенды на себе, когда в первую встречу с Веритасом вложил в его руку револьвер. Это было оно — томительное замирание сердца от наблюдения за расширившимися зрачками и лёгким дрожанием ладони, за яркой, пламенной злостью и высокомерной отрезвляющей словесной пощёчиной, последовавшей за дерзким выпадом Авантюрина. Всё это было, но ни одна из граней открывшегося чувства не стирала разницы их судеб, что пролегла непреодолимой пропастью между желанием и реальностью. Авантюрин не может взять Веритаса за руку и встать с ним вровень хотя бы потому, что у Рацио за душой ворох добрых помыслов, а у Авантюрина призраки прошлого, у которых жажда крови — единственное жизненное топливо. Такие звери никогда не бывают сыты, они вечно подъедают плоть, отрывая целые куски, и меньше всего Авантюрин хочет, чтобы укусы и раны остались на твёрдых в своих намерениях руках Веритаса. Рацио вряд ли понимает, на какой пакет услуг подписывается, предлагая Авантюрину стать чем-то большим, чем случайные любовники на пару хороших ночей. — Очевидно, я не тот, кто может просто совпасть с тобой, — не без сожаления выдыхает Авантюрин. Слова жгут глотку, но не произнести их всё равно, что соврать. — Мы живём две разные жизни, которые не уравнять и не привести к общему знаменателю. Веритас смотрит слишком долго. Что он ищет — загадка, но что-то точно находит, потому что мягкий изгиб его губ совсем не выглядит напуганным или сомневающимся. — С тобой я не думаю, что это важно. Тёплая ладонь накрывает кисть Авантюрина, и их пальцы сплетаются так естественно, что невозможно найти в себе ни одной здравой мысли, чтобы остановить приближающийся, неизбежный для такого положения поцелуй. Авантюрин и не останавливает. Он падает в мягкость губ Веритаса, словно что-то ударило его под коленями. Терпкий вкус чужого несладкого кофе оседает на кончике языка, зарывается глубоко в память, грозясь запечатлеть мгновение навсегда. Веритас целуется совсем не так, как позволял себе вчера, без жаркой страсти, но ничуть не хуже, и Авантюрин прикрывает глаза, подаваясь навстречу мягкой ласке. Ответ на так и не заданный вопрос находится сам собой. В касаниях. В близости. Становится прозрачным и доступным для осознания. — Я хочу, чтобы это сделал ты, — выдыхает в губы Авантюрин, укладывает ладонь Веритаса поверх ключицы и ведёт дальше, вниз к узелку на поясе халата. По коже растекаются мурашки, когда Веритас, поняв, что от него хотят, легко тянет за край, и его широкие ладони скользят по бокам, высвобождая тело Авантюрина из тонких оков одежды. И внутри ничего не жжёт, не ноет и не болит, когда руки прижимают к широкой груди и Веритас укладывает подбородок на его макушку.