Крылья

      Акико натягивает брюки под платье, потом стаскивает его через голову, отвернувшись к стене, и переодевается в рубашку.       — Никто даже не заметил, как мы вышли, — рассказывает Джуничиро, всё пытаясь ослабить слишком тугой узел галстука. Рубашка ему коротковата, в ней он выглядит, как школьник в старой форме, и которой давно вырос. Но раз с ним была Акико, никто не должен был заметить, что костюм сидит на мальчике неидеально.       — Это же Министерство, — фыркает Акико. — Даже если бы я станцевала на столе прямо с этими бумагами, никто не заметил бы, что мы их умыкнули.       Фукудзава смотрит на неё и не может понять, почему этот странный осенний вечер вызывает в нём чувство дежавю.       — А если они поймут, что это мы? — робко приподнимает руку Ацуши.       — Не поймут, там было очень много народу, нас точно не видели, — успокаивает его Джуничиро. Прикидывающийся работающим за своим столом Осаму тихо хмыкает, но сдерживается от комментариев. — Фукудзава-доно, а эти бумаги точно помогут? Мы ведь фактически, — Джуничиро краснеет, — ограбили Министерство.       — Мы их не украли, а сфотографировали, — закатывает глаза Акико, не успевает Фукудзава ответить.       — Благодаря этим бумагам мы знаем, какие разрешения получит Мафия, — объясняет Фукудзава мальчикам. — И можем предугадать их следующий ход.       Он невольно смотрит в спину Осаму. Почему-то ему кажется, Осаму отлично знает о его взгляде, но не спешит оборачиваться. Видел бы Доппо-кун, как он увлечён отчётом…       Но не только Фукудзава сразу же думает об Осаму.       — Кстати, а почему вы не пошли с ними, Дазай-сан? — спрашивает Ацуши, повернувшись к наставнику. Осаму меланхолично отзывается, чуть качнувшись на стуле:       — Меня бы сразу узнали и выдворили, а их вместе со мной.       Это, конечно, всего лишь отговорка. Осаму мог бы пойти, но ему было слишком лень напрягаться. Фукудзава мог бы заставить, но Акико тоже была против его компании, и пришлось пойти у неё на поводу. Она уже не та девочка, которую Фукудзава знал когда-то, и видеть это иногда почти больно. Война сильно извратила её. Война и немного Мори. Но Мори был с ней и до войны, хоть Акико и предпочитает об этом молчать. Он сыграл свою роль, но эта роль не была решающей. Не он уничтожил в Акико свет. Символ внутренней свободы, чистоты, мечты. Который Акико потеряла на глазах.       — В любом случае, всё прошло отлично, — отрезает она. Бросает, складывая платье в сумку: — Джуничиро неплохо держался.       Джуничиро краснеет немного сильнее. Ацуши улыбается и с детской радостью хлопает друга по плечу. Акико не придаёт значения дежурно сказанной фразе, но всё же она на несколько секунд делает мальчиков счастливее. В нынешнее неспокойное время это ценно. Особенно для них, для детей, которые ещё свободны от страха, рутины и цинизма. Чей взгляд ещё остаётся незамутнённым. Про Акико и Осаму этого уже не скажешь, они давно не дети. Некоторые раны становятся метками необратимого изменения. Но Фукудзава продолжает верить в лучшее. Он знает, что рано или поздно и они оправятся и найдут покой. В чём-то или в ком-то, не важно.       — Нет более слепого, чем тот, кто не желает видеть, — вспоминает он. — Министерство всегда считало себя выше других. За собственной важностью они не замечают изъянов. Поэтому я не удивлюсь, если они действительно не заметили бы даже пропажи своих документов. Хоть они такие же эсперы, как мы, они всегда превозносили себя над другими.       — Ну, я свою работу сделала, про слепых вам без меня расскажут, — кивает Акико и вопросительно оглядывается на Фукудзаву. Похоже, сегодня один из тех дней, когда в офисе ей слишком тошно. И с людьми — тоже.       — Можешь идти, — разрешает Фукудзава и продолжает вместе с воодушевлённым чужими успехами Ацуши слушать отчёт Джуничиро.       Через минуту Осаму тихо исчезает следом за Акико.

***

      В экзистенциально-лирическом ключе Акико персонаж вполне классический. Сейчас, например, она достаёт сигарету.       — Так я и думал. Единственный способ избавиться от искушения — это поддаться ему, — нараспев протягивает Дазай, пока спускается за ней. Походя накидывает на плечи забытое пальто. Акико всё равно закуривает.       Дазай понимает её, в нём самом сегодня две ампулы Фентанила. Прекрасное завершение дождливого дня, каким бы плохим не обещало быть следующее утро после такой дозы. Но это проблемы завтрашнего Дазая, сейчас он ощущает, какими приятно текучими становятся мысли.       Акико, судя по запаху, тоже курит не самый обычный табак.       — Ты пожертвуешь чем угодно, Генри, ради остроумной фразы, — отвечает, прочистив горло, и снова крепко затягивается. Звучит горьковато для кокетки леди Уоттон. Но ей никогда не нравился этот роман.       Ей успешно удаётся водить за нос всё Агентство, как удавалось два года Дазаю. Никто не понимал, что он бывший мафиози, пока он сам об этом не сказал. Никто не поймёт, что они с Акико знакомы уже много лет, пока она не ткнёт их в это носом. И не важно, что они похожи, как брат и сестра. Люди слепы, им не заметить, что они сидят, едят, спят и даже временами говорят одинаково. Мори ещё в детстве говорил, что Йосано — Дазай в девчачьем теле. Тогда, конечно, им обоим это казалось худшим оскорблением.       И вот они оба здесь. На обочине жизни, на улице у посредственного кафе. На посредственной работе с посредственной зарплатой. В посредственных пальто и с посредственным прошлым за душой — надо сказать, почти одинаковым прошлым. Под боком у Фукудзавы, заражающего своими надеждами на лучшее всё вокруг себя. Делают вид, что не замечают своих уродливых шрамов. Чтобы другие верили, будто шрамов этих совсем нет. И оба молчат, будто обмен чужими диалогами — их предел.       Фукудзава всё смотрит на Акико со смесью ностальгии и сожаления. Его обречённость будто заражает, обращается против любого подвернувшегося. Дазай помнит, он уже много лет смотрит так на Мори. И скоро, должно быть, будет смотреть на Ацуши. Есть души, которые падают с самого рождения, пусть медленно, но неотвратимо, и Фукудзаву поразительно к таким тянет. Сам Дазай среди них, но он разбился об своё дно уже лет двадцать назад. И Акико такая же, как он, падшая душа. Но Дазай не видит в этом ничего дурного. В конце концов, они живут в литературе катастрофы. Вокруг них одна война сменяется другой, а победителей всё нет и нет. Быть окрылённым надеждой в таких условиях куда больнее, по скромному мнению Дазая.       Все они неотвратимо теряют что-то, все вязнут в бессмысленной конкуренции и лжи. Абсурд бытия воспринимается значительно проще, если окончательно в нём разочароваться. Фукудзава не понимает этого, только потому что в свои годы всё ещё умудряется сохранять веру в людей и справедливость. Он как раз из тех, кто до самого конца крылат. И всё страдает, страдает, страдает, чувствует что-то… Пока не испустит последний вздох. Дазай рад, что он сам не такой. Быть крылатым очень уж затруднительно. Лучше уж ходить по земле на своих ногах. Если они подведут, хотя бы не так обидно — знаешь, что винить в проигрыше можешь только себя. Ни на кого не рассчитываешь, никому до конца не доверяешь.       Дазай знает: если вдруг случится пожар, он хотя бы не сгорит первым, потому что не рассчитывает на ненадёжных созданий, именуемых людьми. И старается не забираться слишком высоко. Им, бескрылым, надо держаться поближе к асфальту. И успевать уворачиваться от падающих тушек тех, кому жизнь подрезает крылышки. Не зашибло бы.       Кризис, обнажающий суть, рано или поздно наступает в жизни у каждого. Особо рьяные вроде Фукудзавы крылья отращивают снова и снова. Всё пытаются до чего-то долететь, дотянуться. Может и дотягиваются, Дазай не знает. Но зато знает, что Акико свои обрубленные крылышки толком не залатала ещё, не то что новые растить вздумала. И может, она подолгу заглядывается на Рампо, может, ходит в кафе на свидания с другими брюнетами в очках — типаж есть типаж, — но всё это наносное.       Не жизнь, а имитация жизни.       Она всё та же, какой Дазай знал её после войны. Всё так же никому не верит, всё так же ни о чём никого не просит. Зато твёрдо стоит на земле и в небо голову не поднимает. И Дазай считает, для таких, как они, это правильно. Только так они и выживут, если вдруг что начнёт гореть. Даже если ему нравятся некоторые крылатые, он вынужден признать, что сейчас Акико к нему куда ближе, чем в их первую встречу. Сидит на дне рядом с ним и курит сигарету. И, пусть больше не летает, до неё хотя бы можно дотянуться. Всё же они с Дазаем всегда были из одного теста.