Пружина

      Мы встретились через три года. После его ранения и долгой дороги домой, через месяцы в госпиталях и множество операций.        Я сидел в офисе за компом и преспокойно набирал очередной договор поставки материалов, согласовывая нюансы по телефону. Завтра шеф едет в командировку на объект.       Он вошёл неслышно и просто стоял в раскрытом дверном проёме, разглядывая меня, как некую диковинку. Словно я редкий вид растения или старинная ваза какой-то там династии.       Со дня, когда я узнал о том, что их блиндаж взорвали, прошло почти девять месяцев.       Первый, кому он позвонил после случившегося, был я. Даже в агонии боли вспомнил мои данные и телефон. Назвал их в каком-то из перевалочных пунктов. Три раза его перевозили все дальше и дальше в попытках сохранить ему жизнь и конечности.       Помню этот страшный звонок с чужого номера и его слабый голос, как с того света: «Я серьёзно ранен, сообщи брату и маме и скинь мне их номера». Затем он отключился, а я в смятении метался по квартире, сшибая углы. Не могу даже выразить как мне было страшно. Но самое ужасное — я не мог даже поехать к нему.       Там слишком закрытое заведение и пускают только родственников. Я же ему просто никто и слишком многое в одночасье. Жена знала, что мы были дружны с ним много лет. Вопросов лишних не возникало. Никто даже не догадывался о том, что нас связывало на самом деле.       У него не было семьи. В отличие от меня, он никогда не кривил душой. Не пытался «соответствовать». Просто был честен и не хотел сломать жизнь какой-то девушке.       Я понимал, что мое глупое вранье с каждым годом ведет меня в пропасть. Три долгих года я его ждал из того ада, откуда многие не вернулись. Мне оставалось только верить, что однажды мой друг и любовник войдет в мою дверь на своих двоих. А в груди все это время давила невидимая, тугая пружина.       Доходило до того, что эта чертова железная, эфемерная гадина напоминала о себе в самые неудобные моменты. Бывало иду по улице и вдруг — раз, и все сжалось, во рту сухо, в глазах темно, а в голове черные мысли, что его больше нет. Однажды я даже подумал, что словил сердечный приступ. Еле отдышался. Это еще при том, что я не страдаю никакими сердечными заболеваниями.       Не буду лгать хотя бы себе, что мое сердце находилось в постоянной тревоге о нем. Перед глазами так и стоял тот день. Мы тогда поссорились из-за сущего пустяка. Много раз обсуждали, что я не остаюсь на ночь. Всегда возвращаюсь домой к жене. Тем более в тот год она не доносила нашу девочку. Плод неожиданно замер на шестом месяце. Тогда я винил во всем себя. Жена что-то чувствовала. У беременных свое чутье, и оно на это раз ее не подвело, хоть я и старался быть рядом.       Утром во время планерки я получил сообщение: «Уехал с военным госпиталем, дай Бог свидимся».       Когда я попытался ему позвонить, то оказалось, что номер отключен. Он оборвал все связи и сжёг мосты. В душе я понимал — он может уже никогда не вернуться. Повлиять на случившееся было не в моих силах. Быть врачом — его призвание. Уехал, никого не спросив, считал, что так будет лучше.       Пружина в моем сердце сжалась в то самое утро, и наконец сегодня она, разжавшись, исчезла. И пусть он вернулся после тяжёлых испытаний и ещё не долеченным до конца, но уже легче. Я уже могу вздохнуть и не чувствовать невыносимую боль. Это чудо, что мы встретились.       Он стоял и смотрел молча, я сидел и смотрел в ответ. Изучали заново. Как в глупом кино, ну то, про Штирлица, что смотрел ещё в далеком детстве с бабушкой. Там они такие сидят в кафе и смотрят. Говорят через глаза. Мы тоже говорили. И, наверное, сказали друг другу больше, чем могли раньше. До.       — Скоро обед. Подожди меня в курилке пять минут, — шепчу одними губами, но он слышит и кивает. Как будто не было всех этих лет, это иллюзия, призрак, фантом прошлого.       Медленно, опираясь на трость, уходит. Тело дрожит, руки не попадают по клавишам, его волосы больше не белые и коротко остриженные. Белый ангел стал чёрным лебедем.       Я только могу надеяться, что он поймёт и дождётся. Сейчас нельзя рисковать, тут полный офис всяких недобрых ушей и глаз. У меня родился Ванечка всего три месяца назад. По иронии судьбы, жена сообщила, что ждет ребенка практически в тот же день, когда я узнал о его ранении. Все смешалось. Она хотела дочь, а вышло как дано кем-то там свыше.       Ещё была одна церковь, на Пасху, и одинокая свеча от ярого атеиста. Неумелая молитва перед распятием и крестное знамение, как когда-то учила бабушка. В тот день пружина в груди хоть ненадолго ослабла. Я очень хотел поверить, что Он есть. Что мой дорогой сердцу человек сможет осилить тяжкие испытания.       Наутро мне позвонил какой-то мужчина, как оказалось, сосед по палате, и сообщил мне, что он пришёл в себя после кратковременной комы. Операция пошла не по плану — остановка сердца после наркоза. Единственного, кого просил уведомить, опять был я и просил не говорить близким. По моим щекам просто скатились слезы, оставив две мокрые дорожки. Сидя за столом, я тупо пялился в выключенный монитор. Хотелось кричать, умолять кого-то о прощении. Но вместо этого пошёл на очередное никому не нужное сборище коллег. Юбилей директора фирмы. Там и напился в хлам, чтобы не мучить себя, чтобы пружина в груди не убивала с такой бешеной скоростью. Как попал домой, не помнил. Тут повезло: жены не было, уже лежала на сохранении в роддоме. Скандалов никто не устроил и не мучил кучей ненужных слов.       После он долго не выходил на связь. Почти четыре месяца. Родился Ваня, я стал папой, а жена «ушла в депрессию». Она не кормила сына грудью, не играла с ним, её всем бесил малыш, и она ненавидела своё тело после кесарева и все остальное. Моя жизнь превратилась в кошмар, в который приехала тёща. Стало легче, но дома обстановка была напряженной. Радовал только сын.       И вот теперь, допечатав гребаные бумажки, без которых завтра не состоится важная встреча директора, быстрым шагом отношу все на подпись и кладу перед Ниной Петровной, секретарём и всем-всем-всем, для Аркадия Анатольевича. Она занята, и ей очень некогда. Что-то говорит мне, но в ушах стучит сердце, мне уже нет дела до всех этих недовольств.       Он не ушёл. Стоит, опираясь на свою трость. Видно, что ему легче стоять, чем сидеть. О чем и сообщил мне. Я быстро закрыл дверь этой небольшой комнаты рядом с туалетом. Мы не сказали друг другу и слова, просто стояли так, плечом к плечу.       Не сговариваясь и не пытаясь ничего объяснить, мы на одном выдохе приникли губами друг к другу. Поцелуй был сладкий, пьянящий и кружил голову. Перед глазами плыло. В нём было все: боль от разлуки, сожаление, признание, отчаяние. Он оперся о стену и, отпустив трость, просто обнял меня рукой за шею, повиснув на мне. Наша разница в росте всегда была явной. Обнимаю его в ответ и чувствую, что под моими руками очень худое тело.       «Больничная еда никого не красит, ранение никого не красит, боль никого не красит. Чертова жизнь! Чертовы правила! Чёртов я и мои принципы! Зачем я так с ним? Я его люблю! » — признание бьется в моем мозгу загнанной птицей, слезы сами собой рвутся из глаз. К черту все это. Пружины нет.       — Поедем ко мне? — шепотом в ухо.       — Да, — на выдохе.       — Ты останешься? — и боль в глазах. Его ясный взгляд сейчас затуманен.       — Да, мое солнце. Я останусь с тобой.       — А как же…? — совестливый стал, совсем другой. Раньше бы устроил мне сцену. Он мог. В прошлом мог, и я это понимаю. Грустно.       — Жена с матерью, они поехали на два дня в деревню. У сына колики, там какая-то бабка типа помогает со всем этим. Я люблю сына, но меня они бесят. Даже не знаю, кто сильнее, — он смеется и крутит пальцем у виска. Я согласно киваю.       — Как назвали?       — Ваня. Догадайся почему?       Мне хочется говорить с ним обо всем, но вместо этого трепемся о какой-то ерунде. Так странно и так жизненно.       — Подожди меня на парковке. Я только отпрошусь и сможем уехать. Завтра можно работать дома, возьму ноутбук и записи.       Мы быстро доехали почти молча. Он только изумленно рассматривал мою новую машину. Не то что Опель, потрепанный жизнью и бывший в двух ДТП. Помог ему выйти из машины, колено плохо сгибается, на треть.       Я хорошо помнил его дом, знал в подъезде все трещины на стенах. Все было на месте, другими были мы.       Лифта не было, но пройти надо было всего лишь один лестничный пролёт. Второй этаж, темно-коричневая дверь с золотистой ручкой, он поставил её в тот год. Замок щёлкнул, и нас отрезало от всего мира. Теперь были только он, я и наши мысли с чувствами. Их сейчас у обоих слишком много скопилось.       Квартира все такая же: наполовину современная, а наполовину не успел доделать. Новые только спальня и кухня, сантехника тоже. Остальное как при его деде. Даже ходики все также скрипят шестеренками. Он единственный, кому тот завещал квартиру. Большая трехкомнатная в центре города. Остальным показал фигу, и это не метафора. Вредный старик, но внука обожал. Я восхищался их отношениями.       На кухне он щёлкнул чайником и насыпал чай в заварник. Мы оба не любим кофе. Теперь ему его вообще нельзя.       Здесь ничего не изменилось, словно только вчера была наша встреча. Его зад сидел голый на вот этом прозрачном модном столе, а я целовал его бедро и ласкал под полотенцем, которое потом упало на пол. Его руки в моих волосах, и наш ритм, что ведет к долгожданной разрядке. И мое глупое упрямство, что стоило нам слишком многого.       Смотрю на узор из тюльпанов на столешнице, а он гладит меня по руке и смотрит в мои влажные от чувств глаза.       — Не вини себя, прошу. Я и так должен был поехать туда. Это мой долг.       — Понимаю, и все равно я был эгоистом. Тупым бревном. П…       — Чш-ш, — обрывает меня и целует. Мы обнимаемся, сидя на удобном мягком кухонном диване. Это кухня и столовая. Большая комната. В глубине квартиры часы бьют четыре раза.       — Я в душ, — с трудом отрываюсь от него.       — Может не надо. Я уже не тот. Под одеждой совсем не…       — Под одеждой ты и только ты. Мне все равно, честно. Без «но» и без «если», там человек которого я, блять, люблю всем сердцем! Я идиот, тогда был им и сейчас не лучше. Но врать себе я не хочу.       — Да пойми, там так страшно. Я сам себя иногда боюсь. И нога… она как не моя, — он грустно опускает глаза, — мне дали инвалидность, и ещё придется долечить ногу. Ещё операция серьезная назначена через месяц.       — Да мне насрать! Ты жив! Пойми, я люблю тебя. Я дышать не мог эти годы спокойно, зная, что тебя может не быть.       — Это не мешало тебе сделать ребенка с ней, — он сказал это обиженно, ревностно и вздохнул.       Нет сил видеть его вот такого. Смотрю, вопреки всему, и никогда не брошу, больше не позволю. И лишь мысли о Ване, маленьком продолжении меня, не дают окончательно все похерить с моим неудавшимся браком. Последним желанием моей покойной бабушки. Глупо. Сейчас я это понимаю, а тогда думал, что так правильно, а это, наше — нет. Дурак!       — Если это правда, то идем в душ вместе. Хочу проверить, насколько ты готов к тому, что увидишь.       Снимает свой просторный спортивный костюм, что болтается на нём мешком. Собственно, это сейчас норм. Оверсайз и все такое. Поэтому я и не заострял на этом внимание. Обнажаюсь сам, стараясь смотреть только в его темно-серые глаза и на белоснежное лицо. Так странно видеть его без признака загара. Помню, как он любил солярий и, оказывается, красил волосы, а я-то идиот думал, что он блонд. Смешно. Как мало, оказывается, мы знаем о, на первый взгляд, близких друзьях, любимых, дорогих нам людях.       Больше не медлю и смотрю вниз. Вся его грудь и живот в узловатых красных шрамах. Они, как полосы, пересекают тело, когда-то идеальное для меня. Удивляюсь, что не страшно. Нет. И не жаль. Не то это чувство. Просто люблю и все.       С его ногой и правда все очень печально. Тут живого места нет. Все бедро в бугристых шрамах, колено тоже. Кожа натянута, и есть ожог. Мне все равно. Он жив, и вот это сейчас главное. Повторюсь, я его не жалею. Встаю перед ним на колени и целую каждый шрам на ноге, каждую полосочку. Я — счастлив. Он — плачет. Вернее, слезы капают сами. Так много чувств и так тяжело осознавать происходящее. Мы становимся в кабинку и прижимается друг к другу. Кожа к коже, сплетаемся телами, и мне стыдно за мое идеальное с кубиками пресса из спортзала. Мое сердце без пружины горит огнём. Обнимает меня как в последний раз и тихо сквозь воду говорит то, что и так понятно. Слово «люблю» я слышу, и больше не надо.       Спальня встречает нас тишиной и разворошенной кроватью. Ему было некогда, спешил ко мне.       — Ты давно вернулся?       — Три дня назад. Был у своих. Вот вчера приехал сюда.       — И не стал звонить?       — Хотел произвести впечатление на тебя.       — Дурак, — улыбаюсь.       — Тебе правда не тошно от увиденного.       — Нет. Правда. Я люблю тебя ещё больше, — обнимаю его и глажу по колючему тёмному ежику.       — Эх. В больнице под ноль стригут и не красят.       — Это точно не важно. Мне всё равно, даже если бы ты лишился ноги, мне было бы все равно. Главное, что это ты. И знаешь, урод тут только один — я.       — Глупый, ты самый лучший, а я тогда психанул. Утром мне позвонил друг, сказал, что им срочно нужен врач на передовой в передвижном госпитале. Согласился на эмоциях. Хотел уехать, сбежать от тебя и твоей семейной жизни. Мне тоже было тяжело.       Он гладит меня по груди, по голове, трет мочки ушей, как когда-то, и, уткнувшись, в мою шею, сопит, как маленький ежик. Всегда это умиляло в нём. Не замечаю, как отрубаюсь. Больше ничего не мешает в груди.       Только спустя десять лет я смог признать до конца, что люблю его, что не могу и не хочу дышать без него. Что будет с моим браком? Вопрос времени. Мне важен сын, нужен мой ребенок, значит, будем жить дальше. Пока мы сами не поймем, что пора определиться. Или жена сделает это за меня.