Зонтик

      Новое испытание «Битвы сильнейших». Третий экстрасенс, коим была питерская ведьма Ангелина Изосимова, прибывает на съёмочную площадку. Уже несколько часов накрапывал небольшой дождь, отчего все, включая ведущую испытания Веру Сотникову, стояли под зонтами, стараясь укрыться от усиливающегося с каждой минутой напора воды.       — Могу подержать… — делая пару шагов к колдовке, протягивая руку, дабы перехватить зонтик, — над вами. Давайте!       — Не, не надо. — укладывая уже закрытый зонт на лавочку.       — Ангелин!       — Нормально. — вновь отвергая помощь ведущей, заставляя ту в неком страхе отойти обратно и, будто в знак капитуляции, поднять свободную руку. Дождь хлестал. Не шёл, не лил, а именно хлестал, да с такой силой, что кожу будто жгло от холодных капель, бьющих с ужасной силой. Останавливаться разбушевавшаяся стихия не собиралась. Переносить испытание сразу в дом никто не хотел, но и давать колдовке мокнуть, стоя под стеной воды, ведущая не могла.       Быстро сократив расстояние между собой и «бабонькой», Вера встала по левую руку от той, держа в правой зонтик, стараясь уберечь Ангелину от ледяной воды, что так резво лилась с неба. Колдовка на данный жест Сотниковой никак не отреагировала, начав осматривать людей перед собой.

***

      Испытание в самом разгаре. Колдовка резво во двор дома выходит, мешкает, из стороны в сторону ходит, стараясь учуять что-то. Как только находит, то на колени падает, в земле влажной рыться пальцами начинает. От такой картины у и так уже всполошённой и испуганной Сотниковой сердце заходится. Сразу видно, что Ангелина в работу погружена полностью, ею сейчас только дар владеет, что не даёт мыслям здравым — о холоде, грязи и потенциальной простуде — в голову проникнуть.       Но для этих мыслей рядом с колдовкой всегда Вера есть, что почти сразу около ведьмы оказывается да на корточки присаживается, вновь зонтик над головой той держа. Старается не мешать ей испытание проходить, поэтому немного поодаль оказывается, от себя зонт отводя и только капюшоном от влаги с неба защищаясь.       — Вер, Вы мне мешаете! Отойдите от меня от греха подальше! — зелень глаз, обычно искрящихся заботой и нежностью в сторону ведущей, сейчас отливали свинцом. Резко поднятая голова, пронзительно-возмущённый голос, застывшая на лице маска раздражения и злости и мощная энергия, от которой в ушах шумело, а из-под ног земля уходила — вот что ещё увидела и почувствовала Сотникова.       — Ангелин… Вот сейчас перебор был… — Вера с усилием поднимается, попутно зонт закрывая, да из кадра выходит. На ту самую скамейку у входа в дом возвращается, присаживается на самый край, перед этим рукавом по деревяшкам проводит, стараясь влагу с них скинуть, что практически безрезультатными становится. Вдыхает воздух влажный, осенний, с нотками земли и асфальта мокрого. Прийти в себя пытается, слёзы упрямые сдержать, но те не поддаются, и крупные капли из глаз медовых катятся, сливаясь с дождём, что, кажется, только усилился, барабаня по лавочке, брызги на ведущую направляя.       Поведение колдовки с момента её появления на площадке сразу смутило Сотникову, но сейчас данная «просьба» была как пощёчина. Тяжёлая, со свистом разрезающая воздух и выбивающая его из лёгких. Было больно. Никогда Ангелина не позволяла себе такого в сторону ведущей, и той казалось, что никогда и не позволит, но сегодня всё пошло не так. Вере бы хотелось сбежать со съёмок вовсе. Вызвать такси да уехать к чертям в отель, спрятаться ото всех и выплакать всё, что накопилось. Всю любовь, всю боль, ненависть и отчаяние, что в душе поселились. И всё к колдовке обращено, из-за колдовки и зародилось. Но работа есть работа, и через пару минут, собрав остатки воли в кулак, утерев слёзы, ведущая вновь присоединилась к проведению испытания.       Все присутствующие, включая ведьму, не заметили ни отсутствия ведущей, ни её состояния. Всё-таки актёрское мастерство пригождалось не только в фильмах и на театральных подмостках. В реальной жизни умение скрывать эмоции пригождалось не реже.

***

      Испытание было завершено, оставался консилиум, что покажет, насколько каждый из сегодняшних экстрасенсов справился со своей задачей.       Александр Шепс, что уже некоторое время наблюдал за разыгравшейся драмой между ведущей и колдовкой, просто не мог пройти мимо происходящего.       Найдя колдовку недалеко от гримёрного фургона, сосредоточенную на своих мыслях и отстранённо глядящую в тьму, Шепс побоялся к ней подходить, нутром ощущая напряжённость и даже опасность ведьмы.       — Ангелин, — пытаясь обратить внимание женщины на себя, что, казалось, даже не удивилась, услышав Шепса, — знаешь, по французским манерам поднести зонт во время дождя другому человеку считается знаком доверия и любви. — намекая на ситуацию с ведущей, коей она дала от ворот поворот.       — Это ты сейчас к чему сказал? — только сейчас повернув голову на своего вынужденного собеседника, с раздражением произнесла колдовка, не желающая в данный момент хоть с кем-то говорить.       — К тому, что зря ты на Веру сорвалась... — делая значительную паузу, стараясь подвести Изосимову саму к пониманию произошедшего, — Я уж не знаю точно, что там было во время твоей работы на испытании, но видел, как быстро она уходит ото всех и на лавочке потом плачет сидит... — договорив, Александр взглядом по колдовке проходится и удаляется от неё своей фирменной походкой, надеясь на силу колдовки не только в магии, но и в понимании намёков.       И сердце ведьмы будто стрела ядовитая пронзает — боли жгучей и осознания мгновенного. Но не своей боли, а Верочкиной... Перед глазами вдруг всё испытание проносится: грубый ответ на заботу в начале и отшатнувшуюся Веру; не замеченная забота, как она даже после отказа на своём настояла; резкой возглас на её самое большое и заметно проявление.

***

      Испытание окончательно завершилось. Консилиум и работа колдовки были позади. Все разошлись кто куда: участники испытания по домам, зеваки так и вьюжили у площадки, стараясь заснять кого-то из экстрасенсов, съёмочная команда в большой автобус и по машинам. А братья Шепс с ведущей вернулись в гримёрный фургон. Александр с Олегом приняли решение добираться в отель отдельно ото всех, чтобы не задерживаться на площадке на лишний час, а то и два.       Колдовка же, что снова в дом вернулась, уже без камер, без наследников жилища, старалась на личный рабочий лад настроиться. Но ведьму не могло отпустить странное ощущение. На душе скребли кошки. Вроде бы всё прошло хорошо, с испытанием справилась, впервые версию выбрали её, и она смогла обойти «крашей», но что-то было не так.       Дождь, что, казалось, подстраивался под обстоятельства, вновь начал капать, отбивая нестройный ритм, действуя нарочито раздражающе на нервы. Обычно капли дождя, барабанящие по подоконнику, действовали успокаивающе, даже убаюкивающе, но сейчас, в тишине почти пустого дома, населённого только душами почивших родственников программы, Ангелина остро, как никогда раньше, чувствовала отвращение и одиночество. У колдовки уже много лет было знание, что за дар нужно расплачиваться, и в её ситуации платой было одно конкретное чувство.       Привязанность.       Ангелина могла, вернее пса метаться, стараться, но судьба сама отнимала самое важное — людей, к которым она была привязана слишком коротким и тугим, давящим на горло поводком.       Привязанность, что убивала.       Магия никогда просто так не даётся. Тем более, если этот дар пришёл с кровью отца и молоком матери. Слишком дорого обходится быть наследницей огромной силы.       Магия любит эмоции. Сильные, сметающие всё на своём пути, и чем они сильнее, тем сытнее для дара. И плевать, каков окрас их, негативный или позитивный, но первые всегда отзывались в душе дольше и острее, поэтому питательнее для магии ненасытной, что не гнушалась помочь обладательнице, хозяйке своей, получить именно их.       С самого детства отец учил не привязываться, быть железной, несгибаемой, ведь чувствовал дочь, как никто другой. Чувствовал все эмоции, что были даже для ребёнка чересчур чистыми, концентрированными и сильными. Чувствовал её любовь к родным, животным, природе и всему миру в целом. Понимал, что неспроста это всё, что путь в магии таков, что по его стопам не пойдёт и свой путь помощи людям отыщет, но также всегда было осознание её расплаты за «наследство», и чем старше становилась будущая колдовка, тем страшнее становилось родителям.       Всё началось в студенческие годы. Первые отношения, активная студенческая жизнь, большие амбиции, и вдруг всё рушится. Характер, что всегда отличался мягкостью и покладистостью, куда-то делся.       Они приняли друг друга. Дар Ангелину, а Ангелина дар.       Магия начала меняться, в двадцать лет перевернулась вся жизнь. От былой девушки осталось лишь имя да внешность. Внутри появился несгибаемый стержень и уверенность, подкрепляемые успехами в учёбе и закалкой от дара — первые проблемы, предательства друзей и возлюбленного.       Дальше испытания дара не заканчивались. С каждым годом они становились всё более редкими, но интенсивными и разбивающими вдребезги сердце, оставляя на месте души выжженное пепелище.       Выстраданное материнское счастье, гибель бывшего, но ещё любимого супруга, навалившаяся с новой силой ответственность за сына, работа, совмещённая с одиноким родительством. И дар. Что нуждался в ритуалах, изучении, обуздании на всём жизненном пути, несмотря на то, как давно он был принят.       Шло время, и, казалось, дар немного успокоился, но неудачи в личной жизни продолжались.              Все, к кому Ангелина начинала испытывать влюблённость, как только любовь начинала пускать корни и обживаться в её сердце, всё рушилось. Мужчины приходили и уходили, а со временем и вовсе перестали обращать на неё внимание как на женщину, что достойна возвышенных чувств, а не низменной похоти и животного желания.              Одиночество захлестнуло с ужасной силой. Отчаяние до конца лет остаться одной.       И вдруг. Вера.       И в душе от одного имени её — сад красоты невообразимой расцветает. Тепло, будто под солнышком греешься, светло, ведь оно всё вокруг освещает, и тихо, лишь слова её эхом в голове разносятся, да смех глубоким отпечатком, печатью сургучной с изящным, только ей присущим, рисунком остаётся.       Ведьма, приходя в себя после ритуала, поймала за хвост отблеск собственной магии. Тусклый оранжевый свет, жар да запах костра.       И Ангелина поняла. Всю жизнь дар сам проявлял себя, то стихийно, резко, отторгая людей, не подпуская близко, не давая проникнуть глубоко под кожу, то тихо забирая их из её жизни по разным, но в тоже время самым болезненным причинам. Вся жизнь сейчас переворачивалась. На глазах сыпалась стена вокруг её сердца, что магией встроена была, дабы не чувствовало оно солнце рыжеволосое да кареглазое, чтобы близко к себе не подпускала, чтобы всю похвалу и комплименты мимо ушей пропускать, чтобы всю заботу игнорировать.       Но Ангелина так не могла. Сердце хоть и в броне, но она впервые в жизни, в момент этого раскаяния перед самой собой, настолько чётко почувствовала любовь в себе. Не любовь к матери, не к своему ребёнку, а к человеку, по крови не родному, но по душе горячо любимому.       И бешено сердце бьётся, ведь не спроста всё было. Не просто так «Душа моя». Не из лести, не из красного слова, а из сердца, из любви и доверия. Соткано это обращение только лишь из самых лучших проявлений колдовки, самых чистых и пронзительных, самых нежных и только к Сотниковой обращённых.       Ноги подкашивает, и колдовка, не в силах со слабостью бороться, на колени падает. Дыхание спёрло, сердце стучит, будто табун лошадей скачет, голова гудит, воспоминания всех потрясений и потерь жизни, даром вызванные, проносятся стремительно, отзываясь по всему телу дрожью и слезами, что уже по щекам холодным катятся.       Колдовка на мысли, пронзающей себя, ловит: это «жильцы» дома данного, те, что семью свою разрозненную берегут, решили и ей помочь, обратить взор вовнутрь, разрушить все барьеры и осознать — вины ведьмы нет в произошедших трагедиях и потрясениях.       — Ангелина Юрьевна! Ангелина Юрьевна! — разрезает густой воздух крик с улицы. Мальчонка-ассистент по территории дома ходит, кличет колдовку, которую все заждались в автобусе, что отбыть ещё полчаса назад должен был.       — Благодарю… Благодарю душевно… — всё, что смогла «бабонька» ответить обитателям дома за помощь сильнейшую.       Ноги, как вата, в груди жжёт, всю трясёт, но нужно брать себя в руки, вставать и идти в автобус. Но главное, надо идти к ней.       Извиниться, поговорить, признаться во всём.

***

      Ангелина в тёмный салон «экскурсионного» автобуса заходит, стараясь разглядеть хоть что-то. Вспоминает, где примерно Верочка на пути сюда ехала, и движется в том направлении, каждый ряд осматривая на наличие рыжей макушки. Половина салона уже пройдена, и Агелину кипятком обдаёт мысль, что Сотникова могла отдельно ото всех на такси в отель уехать, но, стараясь отмахнуться от этой мысли, колдовка дальше идёт. Спустя ещё пару рядов она-таки находит отдушину свою, и такая нежность ведьму захлёстывает.       Она садится недалеко, не осмеливаясь на соседнем сидении разместиться. Верочка, что на правом ряду у оконца сидит, прижавшись к нему, сжавшись в комочек трепетный, спит. И до того уязвимо, нежно и мило это выглядит, что у «бабоньки» душа рвётся.       Хочется её прижать к себе такую хрупкую сейчас, душой израненной да наружу вывернутую, но нет. Сначала выяснить всё нужно. Все недопонимания между ними стереть, вновь доверие безоговорочное заслужить, а уже после, если позволено будет, прижать Верочку покрепче, в огонь волос погрузиться, да тёплые ладошки на спине ощутить.       А пока весь путь неблизкий колдовка глаз с Веры не сводит, стараясь в темноте каждую деталь образа близкого запомнить. Но не только нежность к ведущей заполнила разум ведьмы, но и воспоминания испытания и слова Шепса.       Мгновения, когда Вера склонялась над ней, стараясь полностью закрыть зонтом от ливня, пренебрегая собственным здоровьем, а Ангелина на это отругала её, говоря что-то про неудобство и что Вера мешает…       — «Дурная совсем!» — пронеслось в голове колдовки по отношению к самой себе.       А потом она вспомнила Верочкину фразу, обиды полную, и глаза, что влага застилала, губу закушенную, но не как всегда игриво, задумчиво или смущённо, а горько, от боли душевной и сильно так, что теперь кажется, будто Верочка старалась себе боль физическую принести, чтобы моральную не чувствовать.

***

      Отель встречает тишиной, прерываемой толпой уставших людей, что, еле перебирая ногами, шествуют к стойке регистрации за ключами от номеров. Верочка, что кое-как проснулась в автобусе, спала на ходу, клюя носом.       Ангелина глаз оторвать от неё не может, смотрит издали, и одно только желание в жизни ведьмы теперь — каждое утро её рядом с собой видеть. Такую. Немного растрёпанную, заспанную, с трогательной сердитостью, что её разбудили. И колдовка корит себя немного за то, что не она Веру разбудила, ведь не могла потревожить сон её глубокий и вымученный, что кто-то из осветителей, мимо проходя, уронил какое-то оборудование, чем разбудил и напугал ведущую, что не с улыбкой на устах и спокойствием на сердце проснулась, а со страхом…       Как только все разбрелись по номерам, Изосимова решила действовать. Уже завтра в полдень самолёт, а значит, что времени на разговор душевный не будет, а сухо просить прощения у Веры не хочется.       Хочется разогнать все мысли её горестные, доказать верность свою, любовь и сожаление за вспышку гнева сегодняшнюю. Хочется про себя всё-всё рассказать, и про дар в первую очередь. Впервые Ангелина чувствовала уверенность в себе при мысли, что кто-то про силу её главную досконально узнает. Но Верочка не «кто-то»…       Стук в дверь. Ровные, чёткие удары, отлетающие от стен и разносящиеся по всему коридору и номеру, в дверь коего и стучат.       — Входите! — тихий, печальный отзвук, еле слышный из-за деревянного препятствия.       Ангелина немного медлит, но обратного пути нет. Дверь открывается с небольшим, но противным скрипом, разрезая и без того раздражительный купол вокруг Сотниковой, что сидела на краю кровати — полностью одетая, обутая и опечаленная. Никогда до этого колдовка не видела настолько разбитого состояния ведущей. А тем более никогда не была его причиной.       Молчание в комнате затянулось, Вера так и продолжала сидеть на месте, ожидая дальнейших действий ведьмы, что, казалось, оцепенела — стоит у самого входа, почти к двери прижатая, смотрит испуганно да дышит через раз, будто бесёнка увидела.       — Верочка… — разносится по комнате слишком громко, и Ангелина вновь себе мысленно подзатыльник даёт да на язык наступает, видя резко вздрогнувшую всем телом ведущую да глаза её, как у оленя перед дулом ружья охотничьего. Кажется, Вера совсем не ожидала, что колдовка всё-таки осмелится заговорить с ней, что не почувствует ничего, не догадается, какую рану в душе оставила. Но она чувствует и уже физически тяжесть молчания общего ощущает и обиды душащей.       — Да?       — Простите меня… — колдовка несколько шагов в сторону ведущей совершает, но останавливается, так до кровати и не дойдя.       — Ангелин, не стоит... — вымученно, даже как-то отчаянно. Не хочется слышать банальных слов извинений, а тем более сейчас.       — Нет-нет, душа моя, дайте мне сказать... Прошу... — Ангелина в глазах тёмных теряется, словно в чащу ночного леса всё глубже продирается. За шаг у Сотниковой оказывается да на постель опускается совсем близко. — Я сегодня слишком слепа была и многого не увидела, не почувствовала, за это я корю себя неимоверно, Верочка... Извините, что так отнеслась к вам сегодня... Простите грубость мою несдержанную и колкость излишнюю... — слова сами по себе формируются и с уст слетают, хочется донести до отдушины своей все свои чувства, все переживания за неё…       — Вы сегодня, наоборот, были очень прозорливы. Лучше Шепсов прошли испытание, увидели проблему людскую, помогли... — без упрёка, лишь с тихим восхищением и гордостью за ведьму.       — Да, но я совсем не заметила Вас, Верочка... А Вы для меня не менее важны, чем испытание... Даже более. — колдовка замолкает, давая времени на осмысление да понимание сказанного. А Сотникова сразу всё понимает. В глазах искорки интереса появляются, надежды всеобъемлющей и мечты неосуществимой. — Вера, для меня очень ценно Ваше отношение ко мне, и я не хочу, чтобы сегодняшний инцидент как-то повлиял на наши взаимоотношения... Простите меня, пожалуйста... Впредь я не допущу в Вашу сторону подобных высказываний... — стараясь как можно корректнее высказать всю ту бурю слов, что в голове вьюжит, и все те эмоции, что сердце захлёстывают.       — А если я хочу, чтобы сегодняшний день вместе с инцидентом повлияли на наши взаимоотношения? — с небольшим вызовом, собираюсь самый неожиданный даже для самой себя поступок совершить.       — В каком смысле, душа моя... — ну вот и конец. Ангелина хоть и предполагала, что слова её во время испытания Верочку заденут сильно, но не думала, что настолько. В мыслях проносятся потенциальные моменты с ними из будущего — холодное, отстранённое, лишённое любых нежных проявлений и чувств общение и только на испытаниях. От этого сердце будто в тиски заковывается, а глаза еле заметная пелена застилает.       — Я... — комок в горле появляется сам собой, и Вера уже жалеет о фразе предыдущей, хочется всё назад отмотать и просто принять извинения колдовки и не начинать этот, по мнению самой ведущей, цирк. Но жизнь устроена так, что в реальности перемотки не существует, а значит, придётся ответить за свои слова и узнать всю, даже горькую правду. — Я испытываю к вам определённые чувства и хотела бы узнать: взаимно ли это... Я люблю вас, Ангелин... — на одном дыхании произносит, стараясь всех эмоций не выдать, но страх захлёстывает, и глаза янтарные, что до этого в омуте зелени беспокойной тонули, бегать начинают, а потом и вовсе на руках собственных останавливаются, ведь молчание вновь между ними стеной возникает.       Колдовка выдыхает шумно, весь кислород из лёгких за раз выпуская. Сердце колотится в ритме нестройном. В голове шум, как от телевизионной профилактики, но в душе пустота спокойная — опасения душераздирающие не подтвердились, теперь и Вере их опровергнуть нужно.       — Боже моя, Верочка… Это взаимно, душа моя, даже более чем взаимно… — одинокая слеза скатывается, падая и пропадая где-то в смоли волн на груди лежащих. Слеза эта уже не как в доме с испытания, а совершенно иная — открытая, тихая и спокойная, без боли душевной.       Вере кажется, что она ослышалась, придумала ответ в голове голосом ведьмы питерской, а не услышала его вживую. Но голова сама в сторону колдовки поворачивается, и взгляды их снова сплетаются воедино. Обе признанием таким неожиданным ошарашены, но на сердце штиль, а не буря.       Не знают, что теперь делать, говорить, вести себя как. Столь желанное признание с обеих сторон вызвало замешательство и страх неизвестности.       Первой в себя Ангелина прийти пытается, видя, как и в глазах напротив слёзы стоят и вот-вот каплища за каплищей покатится. Колдовка руками своими неожиданно холодными Верочкиных ладоней касается, и чуть не обжигается от температуры рук дорогих.       — Вер… — колдовка на полуслове прерывается, видя, как ведущая головой из стороны в сторону дёргает судорожно и одну из ладошек отнимает из капкана рук ледяных и к губам ведьмы прикладывает, пальцами чуть касаясь.       — Молчите, пожалуйста… — шёпот, такой ранимый и искренний, уязвимость Сотниковой показывает, а она и скрыть её не пытается. Не хочет речей сейчас слушать, хочет только ближе с колдовкой быть в тишине, прерываемой лишь дыханием их обоюдным.       Ангелина, в свою очередь, почти физически потребность ведущей чувствует и в объятия мягкие её притягивает, наконец в огонь волос погружается и аурой Верочкиной окутывается. Как никогда хорошо становится, все проблемы и переживания забываются, как только обжигающее тепло на лопатках чувствуется и всхлип одинокий у груди. Хочется Сотникову всю обнять, заласкать, как кошку, затискать и душу отогреть от холода собственного, от боли самой же собой причинённой.       Объятия такие душевные, но не совсем удобные затягиваются. Дыхания у обеих давно восстановились, стали спокойными, сердце бьётся ровнее, но всё равно с радостным трепетом признания, а вот спины и руки затекли, и малейшее движение стало приносить боль и дискомфорт.       И только колдовка хочет отстраниться, как Вера с новой силой хватается за ткань рубашки, удерживая женщину в объятиях, не желая отпускать. Дрожь мелкая по всему телу проходится, и только успокоившаяся энергия вновь огнём вспыхивает.       — Не оставляй меня…       И сердце ведьмы трескается, разбивается на тысячи осколков. Верочка нуждается в ней. Как ни в ком ином. А она её сегодня оттолкнула, заставила сомневаться и бояться…       — Никогда. — прижимая Веру сильнее, зарываясь пальцами в волны расплетённых волос, шепча в самое ушко, касаясь его губами. — Никогда не оставлю…       Отстраниться получается только, когда ведущая пошевелиться пытается и осознаёт, что мышцы забились и даже дыхание глубокое болью в теле отдаётся. Ангелина мягко отстраняется, стараясь всей боли не показывать, лицо Верочки в ладони уже потеплевшие берёт, да большими пальцами щёки пылающие гладит.       — Спать пора, душа моя… завтра самолёт, сил перед полётом набраться надо… — поцелуй в лоб и руки уже убрать от лица хочет да встать, чтобы ночи спокойной пожелать, да в номер свой удалиться, но Вера мягко руки удерживает, свои ладони поверх укладывая.       — Останься со мной…       И в этой просьбе вся суть Верочки — не отпустит, как бы то ни было, но не оставит, и сама оставаться в одиночестве не хочет. А теперь и не может.       Ночь за окном была непроглядной. Холодный ветер вместе с дождём, стеной бьющем по земле, бьющиеся о стекло ветви деревьев — всё это составляло чарующую композицию, похожую на симфонию, играемую оркестром.       Но всё то, что происходило за пределами уютного номера отеля, освещаемого лишь тусклым, едва попадающим в комнату светом жёлтого уличного фонаря, не интересовало двух дам, лежащих в обнимку на постели. Вера, что, казалось, уже спит, полностью вжавшись в ведьму, будто опасаясь того, что она сбежит. И Ангелина, запутавшая пальцы в волосах возлюбленной, прижимающая ту к сердцу и знающая — никогда не отпустит свою рыжеволосую бестию. Никогда.