Боль в любви

      В подземелье Мордора, в одном из самых жарких залов, наспех переоборудованных под кузницу, томился пленник. Воздух был густ от жара и дыма: стены, отсыревшие от подземных испарений не пропускали ни одного веяния ветра. Келебримбор обессилено опустился на каменный пол, опираясь спиной о влажную стену. Свет ламп был тускл и желтоват, совершенно различный с чистым и ярким светом эльфийских мастерских. Пламя бесчинствовало в горне, завывая, будто заранее воспевая предстоящую бурю. Здесь даже оно казалось тягостными давно умерщвленным. Всё вокруг существовало лишь ради разрушения. Взор творца, ныне униженного, низведённого до орудия в чужих руках, пожирал обугленные клочки пергамента: последние несколько недель работы. Он не выдержал, он сдался. С предательски дрожащих губ слетели слова о том, где точно находятся все кольца. Аннатар… «Дары приносящий», его духовный избранник, тот, кого он некогда обожал светлой, платонической любовью, — оказался подделкой. Ныне, Саурон знал каждую мелочь и каждую слабость наследника Феанора. Ещё хуже, когда тот приходил в старом облике возлюбленного: слёзы наворачивались сами собой, а сердце попросту разрывалось. В груди вспыхивала боль, отголосок нежности, — и он ненавидел себя за это. это. Получив признание, Саурон не даровал ему смерти, отказавшись смиловаться. «Ты ещё нужен мне», — сказал он, и губы его растянулись в усмешке, обнажив клыки. С тех пор кузница стала хуже темницы. Некромант являлся, то раз в каждый день, то пропадал неделями и возвращался в ярости. Однако, юноше было всё равно. Он смерял одинаково безразличным взглядом любое появление бывшего союзника, раззадоривая его лишь еще больше. Когда пытки и злые слова ему наскучили, тот посылал лишь хромающего, больше не пригодного к битве, орка забрать очередной свиток с эскизами. Этот субъект крайне удивлял Келебримбора. Неужели, орки способны подобрать павшего товарища? Но путем незамысловатой беседы эльф узнал, что этот несостоявшийся вояка сам дополз на своих полтора и потерял к нему всякий интерес. Он же притаскивал еду и все необходимое: факт такой заботы не мог не вызывать вопросов. Зачем Саурону так рьяно пытаться поддерживать в нем жизнь? Однако, те оставались без ответа. Дни тянулись серой чредой. Свет и тьма сменялись, но не имели значения. Келебримбор устал теряться в догадках, что происходило за стенами крепости. И, конечно же, не мог простить себе этой проклятой покорности. Раз за разом эльф прокручивал злосчастный день в мыслях, но так и не смог извлечь ничего существенного. И вот настал день, когда он больше не смог терпеть. Все труды, созданные во тьме, внезапно показались ему чудовищным издевательством над самим собой. Гнев и гордыня всецело завладели им. Старания полетели огонь. Он не раб и никогда им не станет. Они могут убить его, но Саурон больше не получит ничего. Какое помутнение вообще заставило его работать на некроманта, изничтожающего весь эльфийский род?! Мысли извели. Келебримбор вскочил с пола и подбежал к верстаку, сметая все с него с яростью, несвойственной эльфу, одним взмахом руки. Пламя от горна, встрепенувшись, вспыхнуло выше, осветив его исхудавшее лицо. Цепь на ноге неприятно звякнула — ещё одно отвратительное напоминание о неволе. Оплавленные щипцы, единственный острый предмет, оставленный по невнимательности надсмотрщика, наконец-то должны были стать спасением от жалкого подобия существования, что он влачил в плену. И тогда дверь распахнулась. Саурон застыл в дверном проеме, тихий и неподвижный, словно тень. Свет от ламп, отражаясь на чёрных одеждах, гас, будто не смел касаться его тела. — Зачем же ты так, мастер? — Голос его был притворно мягок, и ровно настолько же полон скрытой угрозы. — Разве я просил невозможного? Разве тебе не всегда было отрадно творить? Келебримбор поднял голову. Лицо его было осунувшимся, глаза воспалены, однако, в их глубине все ещё тлел отблеск решительности, подобно углям тлеющим в костре. О камень зазвенело утаенное, выпав из вмиг ослабевших пальцев. Саурон неторопливо приблизился, сложив руки на груди. Искрящиеся волосы обвивали плечи огненным водопадом, взгляд опасно поблескивал в полумраке. Впервые, юноша видел его без доспехов — черное одеяние очерчивало статную фигуру. Лицо было одновременно прекрасным и пугающим: высокие скулы, идеально очерченные линии, губы полные, с лёгкой изогнутостью. Глаза сияли так, что казалось, внутри них таился огонь — холодный, всевидящий, непреклонный. — Ты просил не творить, а осквернять, — прошептал он. — Всё, чего ты касаешься, становится тьмой. Даже золото темнеет в твоих руках. Все это время, в неясном помутнении, я творил оружие, которым ты убивал моих близких и родных. — Ложь. — Молвил он негромко. — Все твои близкие были уже мертвы к тому времени, как мы начали ковку по твоим эскизам. Губы растянулись в привычной хищной усмешке. Келебримор рассмеялся: глухо, кратко с плохоскрываемой ноткой истерии. Длинные пальцы зарылись в собственные обрубленные черные локоны, с силой потянув. Почему он помедлил? Почему не сделал этого раньше? На мгновение между ними воцарилось молчание. Затем наследник Феанора сделал рывок вперёд. Звенья цепи натянулись, угрожающе заклацав о друг друга. Уставший взгляд пылал ненавистью и даже безумием. — Осторожней, кузнец. — Предупредил Саурон. — Ведь ты ещё нужен мне. И вовсе не из жалости жив ты ныне. Келебримбор перехватил его взор снова. — Тогда убей, если насытился. — Нет. — Хмыкнул некромант. — Я не насытился. И ты — ещё не исчерпан. Он наклонился и с силой потянул за цепь. Металл звякнул. Обессилевший, истощенный кузнец не удержался на ногах. Звон цепи шёл от пола, не от рук: звено за звеном, она тянулась от ноги Келебримбора к железному кольцу, вделанному в камень. Железо, сковавшее лодыжку не позволяло ни отступить, ни подняться — лишь покорно стоять пред злейшим врагом на коленях. Саурон подошёл ближе, и казалось, что свет в его тени тотчас угасал. — Ты всегда хотел, чтобы тебя не трогали, и теперь никто не тронет. Ни они, ни ветер, ни солнце. Только пламя и я. — Он усмехнулся. — Разве ты не помнишь, как мечтал вслух, пока моя голова покоилась на твоих коленях? Келебримбор молчал. Пепел ещё исходился тонкой струйкой дыма на каменной плите, резкий запах жжёного пергамента стоял в воздухе. — Ты не знаешь, что говоришь. — Наконец нашел в себе силы ответить юноша. — Я не твой раб, я мастер. До сих пор ты носишь доспехи, что я создал для тебя. Мои творения нужны тебе, но больше ты не добьешься от меня ничего. — Но даже твое воображение служит мне. Каждый твой образ — мой. Каждая мысль твоя обратится эскизом для меня. Мне это нравится. Саурон подошел к нему вплотную, обдавая волной удушающего жара. Эльф поднял голову: в глазах его стояли слёзы от гнева и всепоглощающего бессилия. — Если это правда, — прошептал он. — Я больше ничего не создам для тебя. Никогда. Некромант дёрнул цепь, коротко, будто напоминая, кому принадлежит ключ от его свободы. Ногу пронзила боль. Келебримбор удержался от вскрика, но на лице его промелькнула тень страдания. — Твоя нога — в оковах, Келебримбор. Но разум твой всё ещё свободен. И это повод благодарить меня. Юноша изучающе взглянул на своего мучителя. Когда-то он любил его. Аннатар тогда был светом — тёплым, как утро после долгой ночи. Он улыбался, говорил о ремёслах, песнях, неизведанных городах, о тайнах металлов. И Келебримбор, не ведая как, совершенно ненамеренно, влюбился в чистое сияние, в котором хотелось утонуть. Теперь этот свет безвозвратно потух, поглощенный тьмой. И всё же, когда Саурон входил в покои, сердце Келебримбора всё ещё замирало — так же, как тогда, в Эрегионе. Только теперь не от радости, а от странной горечи предательства, в которой любовь и страх слились воедино. Да, майар не носил боле облика Аннатара, кроме как в издевку, но в нём всё ещё теплилось что-то знакомое: наклон головы, движение рук, даже звук шагов. — Ты разрушил всё, — прошептал он. — Но я не могу ненавидеть тебя, как должен. Саурон склонился к нему ближе, и в его голосе прозвучала странная нежность, тихая, почти человеческая: — И в этом — твоя истинная слабость, Келебримбор. Он коснулся его лица кончиками пальцев — не лаской, а утверждением власти. Эльф скривился, однако, даже не подумал отстраниться, смиренно оставшись на месте. — Однако, — Внезапно нашел в себе силы продолжить юноша, — Это заслуга Аннатара, а не твоя. Ты способен лишь разрушать, ненавидеть и лгать. Ты жалкая шестерка Моргота, которая слишком уж зарвалась. — Он выплюнул эти слова, ощущая, как по телу разливается решимость. Но смелый выпад не остался безнаказанным. Келебримбор попытался отпрянуть, но Саурон шагнул вперёд — стремительно, с нечеловеческой скоростью. Воздух, насыщенный гарью и жаром, будто лопнул между ними. В его движениях ощущалась не просто ярость, а ужасающая торжествующая сила. Одним рывком он схватил эльфа за плечо и швырнул на наковальню. Металл под спиной был так горяч, что послышалось шипение нежной кожи. Тьэльпе вскрикнул и беспомощно заметался, удерживаемый стальной хваткой. — Всё ещё считаешь себя свободным творцом, а не рабом? — Низкий голос Саурона, впервые задействованный в полную силу, гулко прокатился по залу, будто удары молота. Он наклонился над ним, и от близости его исходил жар — не только от тела, но от внутреннего пламени, от самой сути Майа, пылающей в тьме. На мгновение этот жар затмил даже пламя горна. Келебримбор стиснул зубы, прилив гордости удержал его от очередного крика. — Ты создан для огня. — Продолжал Саурон, уже тише, с потаенным восхищением. — Даже сейчас, изможденный и сломленный, ты сияешь, как раскалённое серебро. Но сколько же ещё нужно жара, чтобы ты наконец стал податливым в моих руках?! Он провёл рукой по груди Келебримбора — не ласково, а как кузнец, проверяющий металл на прочность. Кожа эльфа была бледна под отблесками пламени, всего же его била мелкая дрожь. — Не тронь меня! — Тщетно попытался защититься юноша. Некромант проигнорировал возглас пленника, словно завороженный разглядывая эльфа. Кожа, некогда белая и чистая, теперь хранила отпечатки раскаленных цепей и тонкие линии ожогов, руны боли, выжженные на теле. Но в этих метках не было уродства: напротив, они придавали ему суровую и обречённую красоту. Это означало, что теперь он всецело принадлежит темному владыке. Спутанные, непослушные волосы, цвета вороного крыла. Лицо — бледное, с заострёнными скулами, исхудавшее, но всё такое же прекрасное. Не холодное, как у большинства нолдор, а живое, с какой-то пронзительной человечностью, которой Саурон никогда не понимал, но всегда желал. Глубокие глаза, хранящие остаток Феаноровского света, несломленного, упрямого, неискоренимого. Он был как клинок, раскалённый до белизны: тронь — и обожжёт, удержи — и расплавит руку. И Саурон, сам того не замечая, ловил себя на том, что любуется этой непокорностью, эльф, даже сломленным, остаётся неподвластен. Пугая его своей внезапностью, он прижал юношу к наковальне всем своим весом. Шипение усилилось — ткань рубашки попросту разошлась от резкости движений, открывая большее пространство для ожога. Пленник забился под ним, крича от боли. Послышался треск ткани. Мозолистая рука проникла под остатки льна, просто раздирая его остаток и оглаживая обнажившийся торс. По телу сразу же побежали мурашки от грубого прикосновения. Майар поймал взгляд, полный непонимания и страха. Он наклонился к острому уху и прошептал. — Зови меня так, как звал ранее. Давай! — Властный голос раздался колокольным звоном, проникая в разум, диктуя собственные правила игры. Эльф мог лишь повиноваться. — Melethron!.. — Стон слетел с губ Келебримбора прежде, чем тот тот успел его осмыслить. Довольный рокот на ухо — он сделал то, что было так желанно некроманту. Он давно готовился, давно жаждал этого. Все было спланировано. Юноша лишь покорялся горячим рукам, стараясь игнорировать пламя, обжигающее спину. Смятение заставляло сердце колотиться от ужаса. В домах Нолдор было крайне слабое просвещение о жизни пар в браке, а жены юный наследник найти так и не успел. Лишь смышленость подсказывала ему о том, что на самом деле происходит. Возбуждение свернулось тугим узлом в низу живота. Пах отзывалася притупленной болью при случайных прикосновениях. — Пожалуйста, melethron! — Взмолился Келебримбор, сам не понимая о чем просит. Саурон лишь усмехнулся, занимаясь обнажением своего избранника. Ароматное масло уж слишком удачно оказалось под рукой — самую сладкую из пыток он действительно оставил на потом. Крики от смеси боли и удовольствия ласкали слух, пока он оглаживал юношу изнутри. Плоская грудь выгибалась вперёд, так и умоляя обласкать. Как и всегда, Келебримбор представал для него образом невинного разврата, который манил возлюбить и растлить его до самого конца. Слёзы градом текли по щекам, а бедра податливо двигались навстречу руке. Красные отсветы на его коже смотрелись, как нельзя к месту. Ведомые очередным стоном, тонкие губы раскрылись вновь и трещина лопнула. По подбородку потекла алая струйка. — Какая прелесть… До чего же чудесная картина, Тьэльпе… — Зашептал майар, проведя пальцем по уголку губ и слизав кровь. Металлический привкус передавал всю суть извивающегося перед ним эльфа. Когда Саурон соединил их тела, Келебримбор инстинктивно попытался отстраниться, но почувствовал лишь боль — словно сотни игл прожгли его изнутри. Его член был усеян крохотными шипами, которые царапали при каждом резком движении. Невольно заскулив под довольный хохот некроманта, юноша стыдливо прильнул к нему ближе и невольно сжал внутри. Ответив ему хриплым стоном наслаждения, тот перехватил его под бедра для удобства, прижимая к себе. Келебримбор нежностью старался потушить неиссякаемое пламя Саурона. Он отвечал ласковыми поцелуями на укусы, неумело изворачивался, применяя все свои малые знания, громко стонал и молил, признаваясь майару в любви. Казалось, что нет ничего одновременно унизительнее и прекраснее, чем быть с ним столь близко. Юноша уже без малейший колебаний позволял раздвоенному языку раздвигать истерзанные губы и бесстыдно исследовать его рот. Давясь стонами, он скулил под ним, даже начиная наслаждаться собственным падением под похвалы Саурона. Тот искренне наслаждался зрелищем, играясь. Некромант доводил его до исступления и заставлял рассыпаться в мольбах. Звонкий голос охрип от стонов. Создавалось впечатление, что боль и ласка стали единым целым, бесконечным удовольствием, которое дарил ему некромант с каждым прикосновением. Алые цветы расцветали на коже, укусы и отметины покрывали всю нетронутую грудь и шею. Синяки на бедрах и запястьях свидетельствовали о бурном нраве его искусителя. На рельефной спине владыки же красовались красные росчерки, оставленные Тэльпе. Когда майар окончательно наигрался, он прижал эльфа к себе и парой грубых толчков излился в него. С громким стоном истощенное тело содрогнулось на наковальне и Келебримбор ослаб, окончательно теряя разум. В нем цвело тепло после раскаленной кожи Саурона. — Melethron… — Сорвался с губ прерывистый шепот. — Meleth nin… — Я знаю. Ты плохо это скрываешь. — Усмехнулся он, оглаживая щеку обессилевшего эльфа. — И ты будешь творить для меня. Надеюсь, я достаточно тебя вдохновил. Необычайно мягкие объятия некроманта забирали всю боль. И в этих объятиях исчезал Мордор: не было ни жара, ни копоти, ни звона цепей. Келебримбор медленно прикрыл глаза. Ему чудилось, что он снова в Эрегионе, в своих светлых покоях, где ветер играл в прозрачных занавесях, а из окон можно было наблюдать звёзды и перелетных птиц. Там, где Аннатар улыбался и его руки не причиняли боли, лишь дарили любовь. Он так и провалился в сон, ласкаемый своим возлюбленным. *** Юноша остался один. Дверь за Сауроном закрылась бесшумно, но звук этот, едва уловимый, пронзил зал. Тишина вернулась — тяжёлая, вязкая, как густой дым. Некромант намеренно ждал его пробуждения, закутав в свои одежды. Хотел, чтобы эльф увидел, как он уйдет, оставляя в одиночестве. Келебримбор медленно опустил голову, обнимая себя. Цепь на лодыжке тихо бряцнула, будто напоминая о своём присутствии. Он не знал, что чувствует. Любовь? Нет, то, что было любовью, умерло, когда исчез Аннатар. Но осознание смерти любимого света не принесла покоя. Тьэльпе устремил взор в пламя, и то дрогнуло в его глазах. — Когда-нибудь, я окончательно сдамся. И встану подле тебя. Но я сделаю всё, чтобы этот момент настал, как можно позже… melethron… Он улыбнулся — впервые за много дней. Огонь качнулся. И на миг показалось, что в самой сердцевине промелькнули два черных силуэта, стоящие рядом.