Yee-haw!

Жадно хватая раскаленный воздух губами, Макс весело плескался шампанским в Ландо, заливая тому за шиворот, и в Остиновской жаре это была скорее блажь, чем наказание. Из горла вырывался искренний хохот, когда он встретился взглядом с такими же блестящими довольством глазами Шарля. Сердце стукнуло возбужденно: монегаск светился от собственного вдохновляющего результата, и, уловив внимание, быстро облизнул верхнюю губу. Ферстаппен только бровями успел вздернуть, прежде чем в его лицо прилетела струя теплой пузыристой жидкости. Да, сегодня определенно отличный день. … Комната гудела: механики, инженеры и менеджеры Ред Булла гуляли от всей души. Тут и там прыгали ковбойские шляпы, игрушечные ружья, светящиеся фигурки кактусов и перекати поля; на барной стойке нескончаемой рекой появлялись и тут же осушались стопки с текилой. Где-то на периферии он иногда замечал командные футболки Макларенов, но все уже были в той стадии шофе, что, в принципе, никто не был бы против по соревноваться в родео и с Альпинами, и с Хасами. Блевали бы все после этого все равно одинаково. Макс откинулся на ближайший барный стул, переваривая очередную дозу настойки из голубой Агавы. Виски приятно звенели, и он растянул губы в улыбке, проводя ладонью по взмокшим волосам. Диджей снова начал разгонять какой-то трек, и потянуло на танцпол с неимоверной силой. В какой именно момент он оказался в компании Юки и Пьера, он не понял, но отказываться от протянутой рюмки, смазанной солью, не стал из принципа. Пилоты развалились за одним из столиков в Техасском стиле, травя анекдоты, но теряясь на середине. К слову, это им не мешало ржать как коням, почти перекрикивая музыку. Гасли, звонко хлопая Макса по бедру, наклонился, по-братски закидывая руку на плечо, и склонился к уху, опаляя перегаром: — Тебя кой-кто ждет. — он икнул, покачивая в руках бокал с темным пивом и загадочно закатывая глаза. Ферстаппен сощурился: составлять логические цепочки из неразборчивых слов было непосильной задачей после целой лодки алкоголя. Пьер цокнул, щелкая того по макушке: — «Кое-кто» просил передать, что ждет в своем номере не позднее двенадцати. Шестеренки в голове со скрипом раскрутились, наконец, выстраивая пазл. Макс предвкушающе сглотнул, но рот за момент высох. — Советую тебе поторопиться, Золушка. — хохотнул француз, смачно отпивая и проливая несколько капель, но не обращая на это никакого внимания. — Видел бы ты эти… а, ну в общем, никаких спойлеров. А то сюрприз не удастся. Макс фыркнул на реплику Пьера, играющего бровями. Ферстаппен немного протрезвел, а раззадорившийся мозг неустанно подкидывал интересные картинки, которые сбивали сердечный ритм. Джинсы натирали, и это был верный признак оставлять этот праздник жизни и направляться к другому. — Я валю. — крича поверх басов, попрощался голландец, махнул рукой и тяжело поднялся из-за стола. Пьер, уже отвлекшись на общество щебечущего японца, лишь показал палец вверх, благословляя спокойно добраться. … — Ку-ку. — карточка приветственно пискнула, открывая перед Максом слабо освещенный номер отеля. Глаза фокусировались медленно, и он споткнулся, стаскивая ботинки и откидывая их с прохода. — Солнце мое, я не опозда.? Его челюсть отказывается закрываться, когда он видит начищенные ковбойские сапожки; взгляд скользит выше по фигуре, и тогда подбородок падает совсем на пол, где-то рядом с металлическими мысками. — Привет. — Шарль закусывает губу, приподнимая голову. Его пальцы элегантно поправляют полы стетсона, открывая большую часть лица. — Без приключений дошел? Макс что-то бормочет, находясь в гипнозе от непривычно сильно обтянутых джинсой икр и бедер. Ему приходится опереться на спинку стула, едва его не опрокинуть, и попытаться принять более-менее вменяемое выражение морды, ну, потому что, во-первых — это просто пиздец. На Шарле узкие джинсы, которые почти что трещат по швам, максова белая рубашка, закатанная в рукавах, цветастый шейный платок, эта идиотская ковбойская шляпа, смотрящаяся на нем, как на лучшем манекене в кантри-магазине, и Господь Бог — ковбойские сапоги с блестящими носами и шпорами. Он откашливается, и становиться как-то даже неловко от собственной командной футболки, повидавшей виды на тусовке. Слава Богу он достаточно пьян, чтобы не думать о своем внешнем виде. Во-вторых — он клянется на чем угодно, но заставит Шарля носит скинни хотя бы по праздникам. Хотя бы дома. — Трогать тоже можно. — Хихикает Леклер, закидывая ногу на ногу, с весельем ловя направление чужого взгляда. Его пальца скользят по причине сердечного приступа Ферстаппена, устраиваясь на широком ремне с тяжелой пряжкой. — Макс. — Да? — по-солдатски быстро и ровно отвечает он, вспоминая, что у монегаска, вообще-то есть глаза. Не менее дурманящие голову, чем ноги, прошу заметить. — Детка, дай мне минутку, а то, мне кажется, я сейчас откинусь. Макс отряхивает голову, бьет себя по щекам и выпрямляется, стягивая футболку через голову и кидает ее на многострадальный стул, итак заваленный их вещами. Он подходит ближе, и Шарль скользит руками позади себя, запрокидывая голову назад и поднимая такой же замыленный взгляд на мужчину. Ферстаппен не спешит — кладет подушечки пальцев на яремную вену, следя за толчками чужого сердца; скользит к горлу, пробираясь под шелковую ткань, обводит кадык, опускается ниже, утопая в треугольном вырезе рубашки и вызывая сладкую улыбку снизу. — У тебя такой взгляд, словно ты впервые попал в Лувр. — прыскает Шарль, но в тоне слышится легкое смущение и едва уловимое наслаждение. — Не зря же грабили. — На лице Макса появляется то самое выражение серьезности, после которого с его губ срываются самые глупые вещи. — Дай насладиться добычей. — Дурак. — Леклер расстегивает еще одну пуговицу, давая больше пространства для движений. В груди заплетаются лозы влюбленности и озорства, сковывая легкие от полной амплитуды. Ферстаппен ведет рукой ниже, зарываясь под рубашку и щекоча легкими касаниями мышцы пресса. Его чуть пошатывает, не то от алкоголя, не то от открывшейся картины, так что приходиться опереться коленом о край постели. — Ляг, а то разнесешь что-нибудь. — настойчиво говорит Шарль, поднимаясь и незначительным толчком в грудь опрокидывая Макса на спину на мягкий матрас. Он не удерживается от удовольствия проследить тонкий слой загара на сочных мышцах. Ферстаппен пытается остановить закружившийся мир, моргая много раз. Когда картинка снова становиться четкой, он видит, как с чужой талии пропадает заманчивая пряжка, с тяжелым звоном оказываясь на полу. Изо рта вырывается сдавленный вздох, когда Шарль по-хозяйски садиться на него сверху. Макс замирает, придавленный волной неразбавленного восхищения. — Любовь моя, — хрипло начинает он, осторожно сдавливая ладонями ягодицы. — я не жалуюсь, но меня гложет любопытство: с чего такой праздник? Леклер не отвечает сразу, сбитый с дерзкого настроя массирующими движениями широких рук. Он чуть наклоняется, проводит взглядом по мощной груди, усеянной маленькими синячками, уже почти сливающимися с обычным цветом кожи. — Отметить твою победу и приближающийся пятый титул… — он блаженно закинул голову, плотнее вжимаясь бедрами, отчего шляпа чуть съезжает. — И мой вылет из борьбы в чемпионате. — Ты правда верил, что Маки буду разъебывать друг друга в каждой гонке? — смешливо наклоняет он голову, глядя как на лице напротив расплывается скепсис. — Про себя молчу, я бы тебе подыграл, раз уж такое дело. — Знаешь, Макс, есть такое выражение: «надежда умирает последней». — вздыхает он, перекладывая чужие руки себе на грудь и заставляя с силой провести по телу. — В моем случае это нерушимый девиз, иначе я бы свихнулся. Разговоры на пьяную голову Максу не особо нравятся, особенно когда его собеседник звенит, как стеклышко. Он сильно вскидывает бедра, от чего Шарлю приходит опереться руками на вовремя подставленные под спину колени. Желание снова предложить ему перейти хоть куда-нибудь, где его старания будут ценить, вздыбилось, но быстро потухло под понимающим красноречивым взглядом зеленых омутов. — Жалко тебя не было на вечеринке. — с искренней досадой говорит Ферстаппен, влюбленно оглядывая сидящего на нем монегаска. Ему нравиться ощущать чужое тело вот так — властное, ограничивающее собственные движение, заявляющее права на собственность. — Алекс свалился с быка прямо на Джорджа! У того явно фингалище на утро будет! Видел бы ты их лица… Шарль улыбнулся по-кошачьи, показывая умилительные ямочки на щеках и внезапно улегся на Макса, укладывая подбородок на сложенные руки. Выдохнул как-то очень нежно для накатывающего жаркого настроя, и тем самым немного успокаивая пьяный смех голландца. — Ты чего? — мужчина посмотрел в чужие глаза, искрящиеся каким-то сногсшибательным огоньком, вызывающим прилив крови к щекам и разные мысли. Леклер пожал плечами, наклоняя голову в бок и чуть подаваясь вперед, чтобы оставить короткий поцелуй на колючем подбородке. — Ничего. — Макс вздернул брови, выдергивая рубашку из-за пояса и массируя поясницу круговыми движениями. Сердце застучало в горле, и глаза неумолимо запоминали чужие черты в сотый раз. — Люблю, когда ты довольный. — Ох, Чарли… — из груди вырвался клокочущий, облегченный смех. На секунду ему показалось, что в чужих глазах немного зашевелилась недобрая тоска, но сейчас — сейчас там не было ничего, кроме разрывающего на части обожания. Перевернув Шарля на спину, он впился в него губами, ловя удивленный вздох и пробираясь в чужой рот языком. Чужая податливость и игривость вновь вскружили голову, и Макс совсем потерялся в поцелуе, вылизывая десны и прикусывая кожу. Он водил руками по горячим бокам, проминая косые мышцы и вызывая в них сладкий тонус. — Макс… — монегаск выставил колено, определяя дистанцию между телами и останавливая в самом разгаре. Ферстаппен оторвался, непонимающе глядя на дымчатые радужки. — Я вообще-то, тоже хочу выпить. — А… Да. — Шарль хихикнул на тщательно скрываемое в голубых глазах разочарование, ободряюще похлопал по щеке и выполз из-под него, устремляясь к мини-бару рядом с окном. — Я кстати… Я не помню, говорил или нет — ты сегодня делал что-то невообразимое на трассе. Леклер мотнул бедром, закрывая дверцу: в его руках оказалась маленькая тарелочка с лимоном и солонкой, а также небольшая бутылка Дона Жулио. Он на секунду замер, оглядывая мужчину, поправлявшего джинсы и спутанные волосы, и вновь улыбнулся. — Все для тебя. — Он стукнул набором по низкому прикроватному столику, усаживаясь рядом и поправляя свой стетсон. — И да, ты говорил. Несколько раз, Макс. — Лишним не будет. — Ферстаппен наклонился, зарываясь носом в темном загривке и втягивая запах черного перца и ванили, пока Шарль тихо бурчал про то, что он мешает ему резать. — Твои софты были намазаны перхотью единорога? — Единороги — прерогатива Карлоса, ты же знаешь. — усмехнулся гонщик, громко щелкая крышкой. — У меня, к сожалению, только талант и удача. Со вторым в последнее время, как ты знаешь, не особо ладилось. — Ты опять принижаешь свои заслуги. — Макс строго, насколько возможно после двух литров текилы, посмотрел на мужчину, разливающему прозрачную жидкость с голубоватым свечением в рюмку. — Пашешь как конь, чтобы завести это ведро с гвоздями на подиум, а потом говоришь, что это только «удача». Так что даже не смей говорить, что тебе опять просто «повезло». — Ну… — Шарль отклоняется, чтобы убрать стеклянный сосуд подальше на пол, с которого ему, если что, некуда падать. Ферстаппен зло фыркает, протирая глаза. — Любовь моя, ты не понимаешь значения фразы «даже не думай»? — в его тоне сквозит легкое раздражение на всех, кто заставил Шарля чувствовать себя так, словно он только и делает, что лицом светит да крутит руль. — Это значит: не неси хуйню, ты заслужил каждого сантиметра этого бронзового быка. — Если еще раз назовешь меня «моя любовь» — я тебе тресну, ей богу. — если бы Леклер умел контролировать румянец, при каждом минимальном всплеске эмоций покрывающий лицо и уши, его злому тону можно было бы поверить. Но он, на счастье Макса, не умел. — Даже не посмотрю, что ты в стельку. Он угрожающе потыкал в него тупым ножичком, еле разрезавшим лимон на более-менее ровные дольки, и отложил в зону досягаемости. Ферстаппен послушно кивнул, но с абсолютной невинностью произнес: — Хорошо, любовь моя. В следующую секунду он пытался не задохнутся от смеха и пальцев Шарля, пихающих ему в рот полукруг цитрусового. Леклер со всех сил пытался сдержать рвущуюся улыбку и не дать этому придурку подавиться. — Так, заткнись. — Он всплеснул руками, смахивая раздражение и проснувшееся смущение. — Это не тебе, не смей глотать. Закуси. Макс, внезапно осознав себя в центре какой-то неизвестной ему забавы, кивнул, стискивая зубами корочку лимона так, что мякоть оставалась снаружи. Монегаск с деланным знанием заставил его выпрямить плечи и взял солонку. — Не шевелись только, я не хочу спать в песке. — Ферстаппен кивнул, залипая на ловкие постукивания по краю емкости и немного вздрогнул, когда на ключицу высыпались маленькие кристаллики. Мозг прострелило осознание происходящего, и его лицо вытянулось в приятном предвкушении. Шарль взял стопку, зубасто улыбнулся, оглядывая обездвиженного его искусством Макса, и, гордо подняв ее, произнес: — За твою будущую победу в чемпионате. — Ферстаппен не успел возмутиться по поводу сглаза и суеверия лишь только потому, что пытался вспомнить, как дышать: Леклер широко лизнул по его шее, собирая соль языком, опрокинул в себя текилу и прижался губами, отбирая закуску. Еще пару секунд ему нужно было чтобы прийти в себя. Низ живота связало тяжестью, а в голове волнами накатывал жар. Он смотрел на довольного выходкой монегаска, жмурящегося от кислоты, и, кажется, готов был прямо сейчас встать перед ним на одно колено. — Чарли, ты меня хочешь в могилу раньше времени загнать… — спустя несколько долгих секунд обдумывания своего существования, наконец произнес мужчина. Шарль безмятежно пожал плечами, но глаза выдавали его воодушевление. — «Езжай с целью, живи со страстью и не оставляй неисхоженного пути». — вдумчиво произнес монегаск, вглядываясь в обезоруженное выражение самого безбашенного пилота в пелетоне, готового сделать для него все, что он только попросит. — Ты что, в вестерне? — усмехнулся Макс, разглядывая утонченную линию профиля Леклера. Он обвил рукой его талию, заставляя выпасть из томного образа. — Где тогда твой конь, ковбой? — В стойле отдыхает. — потянулся он, наслаждаясь вниманием. — На эту ночь у меня планы объездить одного нерадивого бычка. Ферстаппен округлил глаза, хрипло выдохнул, но лишь пораженно кивнул, словно он и правда был безмозглым рогатым животным. Шарль зубасто улыбнулся, снял свою шляпу и водрузил на чужую голову: под убором его волосы заметно помялись, превращая привычную укладку в неряшливый ворох кудрей. — Поправишь? — кокетливо стрельнув глазами во все еще находящегося в стадии загрузки Макса, попросил он. Мужчина нахмурился, видимо, не совсем понимая предмет обсуждения, но в следующую секунду хлопнул по своим бедрам, устойчивее расставляя ноги. — Уронишь. — покачал он головой, и в моменте его глаза сверкнули дьявольской задоринкой. Ферстаппен уже хотел было возмутиться, что его физическую форму подвергли сомнениям, но не успел, потому как Леклер уже утек на пол, устраиваясь между его коленей и невинно хлопая ресницами снизу-вверх. Терпение медленно накаливается, уже звеня от запредельной температуры, но Макс держится: они любили, безусловно, трахаться быстро, потно и без особенных растрат времени на бесконечные прелюдии. Но были такие дни, когда их не гнали в самолет или в штаб, когда все встречи на день чудесным образом отменялись, а они вдвоем оставались предоставленные друг другу. И вот тогда просыпалось что-то другое: густое, интимное, согревающее стенки ребер изнутри томительным ожиданием. Тогда в Шарле открывалась та потаенная частичка, узнав о которой, Макс Эмилиан Ферстаппен, мистер «взять и не спрашивать», готов был ждать столько, сколько потребуется. Потому что в такие дни Шарль смотрел вот так. Будто оставил душу в повороте перед туннелем в Монако, и выехал другим человеком. Макс вплетает пальцы в темные завитки, любовно разбивая прядки на более мелкие, массируя кожу головы и дыша через раз. Монегаск совершенно по-порнохабовски закатывает глаза, вызывая несдержанный полустон-полувыдох. — Боже, Чарли. — Он стискивает зубы и жмуриться, пытаясь передохнуть от слишком густой смеси ощущений. — Ты невыносимый. Просто… самое лучшее существо во вселенной… Леклер фыркает, умиляясь пьяным эпитетам и потираясь щекой о жесткую ширинку. Макс стонет несдержанно, так честно, что Шарль едва не скулит от усилившегося давления в собственных штанах. — Ты ужасно милый, когда напьешься вусмерть. — смеется он тихо, больше для того, чтобы не кончить от вида теряющего голову Макса. Мужчина лениво бурчит, все еще мучая его волосы. Воздух в номере становиться гуще и теплее с каждым небрежным выдохом Шарля, водящего по ткани чужих боксеров языком до неприличного влажного пятна. — Эй, ковбой, дорога ждет. — хрипловатой усмешкой останавливает его Макс, предостерегая себя от преждевременного финиша из-за чужой усидчивости. — Не хочу разочаровать своего наездника. Если ты понимаешь, о чем я… Леклер сдерживает насмешливую улыбку: ему всегда льстило, что Ферстаппен так быстро ломался от любого его действия и его хваленая выдержка таяла на глазах. Шарль возвращает себе на голову стетсон, пока Макс укладывается на кровати так, чтобы впоследствии им не светила угроза свалиться на пол: опыт был, повторять не хочется. Он следит голубыми кристалликами за тем, как монегаск доверчиво стаскивает с себя одежду, представляя взору знакомые ландшафты. — Сапоги оставь. — строго, но все равно с нотой молящего говорит голландец. Леклер недолго смотрит, в глазах сверкает озорство, но он молча выполняет просьбу, оставаясь обнаженным, в шляпе и обуви. Без предисловий он вновь возвращается на исходную позицию, голой коже прижимаясь к партнеру и стискивая его сильными бедрами. Макс запоздало о чем-то вспоминает, тут же оглядываясь в поисках промелькнувшей мысли. — Что? — Смазка. И резинка. — Шарль ненадолго зависает, и сердце приятно плавиться: даже будучи на грани соединения с космосом, этот мужчина думал о его комфорте. Он встряхивает головой, чувствуя на щеках жар не только от возбуждения. — Давай без? — чуть неуверенно тянет он и Макс прищуривается, будто тот только что говорил на китайском. — Сегодня. — Ты же не любишь. — абсолютно уверенно заявляет он, проскальзывая большим пальцем от коленки к паху. Шарль не был поклонником «грязного секса» — в этом и еще немногом выражалась его сомнительная чистоплотная натура. Все, что касалось разбросанных шмоток к беспорядку не относилось. — Ради меня не надо. Слова чуть заплелись из-за нахлынувшего на речевой аппарат опьянения, но от этого казались только более трогательными. Шарль тихо усмехнулся, наклоняясь, чтобы выразить свою благодарность через долгий и глубокий поцелуй. — Я хочу попробовать. — с громким чмоком отрываясь от опухших губ, он оторвал кончиком языка тянувшуюся ниточку слюны. Чужой рот отдавал привкусом дорогой текилы и соли. Макс кивнул, больше не спрашивая, и без промедлений скользнул ладонью за спину, чувственно проводя по впадинке между круглыми мышцами. Когда спина Шарля вздрогнула и выгнулась от его касаний, он мягко усмехнулся, нащупывая костный рудимент от хвоста позвоночника. — Ты разминку без меня провел? — чуть приподнимаясь, чтобы доставать было удобнее, спросил Макс. — Ты долго шел. — беззлобно фыркнул тот, подстраиваясь под движения теплых пальцев. Его собственные руки уже искали опору в чужих плечах, когда Макс поддразнивающе задел сфинктер. Собственный член немного дернулся, стоило Шарлю чуть плотнее к нему прижаться и томно выдохнуть в шею, незаметно оставляя наливаться синяк на видном месте. Все же, собственничество к друг другу они делили в равной степени. Спустя пару минут заигрываний — кто-кого доведет до ручки половинчатыми касаниями, — Леклер, чувствуя однозначный дискомфорт внизу живота, толкнул Макса обратно в лежачую позицию. — Счастливого пути. — прыснул Ферстаппен, не удерживаясь от глупой шутки, но тут же затыкаясь собственным стоном облегчения, когда его орган за раз заковали в горячее нутро. Шарль пыхтел, опираясь на его пресс ладонями, потому что дрожь в коленях стала почти невыносимой: пару недель разлуки оказались критически долгим сроком для его организма, привыкшего к регулярной близости, и теперь все его нервы будто сбросили до заводских настроек. — Ох ты ж блять… — не выдержал он, чуть поправляя посадку и задевая чужим членом внутри себя комочек удовольствия. Как бы он ни старался держать себя в руках, но забытые ощущения любви без барьера дали о себе знать неожиданно ярко. Макс, до этого любовавшийся открывшимся видом рассыпающегося монегаска, не смог не отреагировать на общее состояние их склеенных тел. Его руки бережно поддержали скользкие бока, помогая не распластаться в лягушку. — Держись крепче. — голос рокотал прямо над ухом, и что-то боязливо поджалось в груди, заставляя вцепиться так, словно за спиной разверзлась бездна. Ферстаппен, с потемневшими глазами на пробу подбросил, впиваясь пальцами во влажную спину. Ох, как же вовремя он предупредил. Шарль наверное, до конца жизни не сможет спокойно смотреть и участвовать в родео, потому то, что происходит сейчас больше похоже на турнир на выживание. Член Макса по ощущениями чуть ли не до желудка дотягивался каждый раз, когда он вскидывал бедра, почти полностью выходя, и загоняя себя обратно. — Господи боже!.. — зачем он все еще пытался сохранить образ в этот момент, не давая шляпе соскользнуть, было большим вопросом. Сейчас он искренне восхищался теми бугаями, которые могли держаться за взъеренного быка одними лишь ногами, потому что ему буквально приходилось молиться, чтобы силы рук хватило на пьяного Ферстаппена. Внутри будто плавилась лава: когда Макс, в перерывах смотрел на него и целовал так, будто хотел его съесть, Шарль умудрялся в голове повторять «Господи, как я люблю этого человека», как мантру. Чужие зубы царапали плечо, раскрашивая мир золотистыми взрывами и он начинал слышать на мгновение, как жалобно скрипит отельная кровать. В какой-то момент ощущений стало неимоверное количество: Шарль на его бедрах в этой очаровательно-дурацкой шляпе, которая могла идти только ему; его же блестящие от слюны и ругательств губы; влажные дорожки, скатывающиеся с шеи на грудь. Макс смотрел как завороженный и хватка на талии скручивалась все сильнее, будто тот мог просто выскользнуть. Леклер уткнулся ему в шею, мыча что-то неразборчивое, и вздрогнул, сжимая внутри себя его орган. Ферстаппен даже очнуться не успел, как догнал, вжимая чужое тело в себя и тяжело выдохнул, получая разрядку. — Макс… — пальцы лениво схватили за подбородок, чтобы развернуть к себе для голодного засоса, а тот и не сопротивлялся. Он видел звездочки и позволял выдохшемуся Шарлю вылизывать свой рот столько, сколько тот пожелает. Ощущение чего-то скользкого и жидкого, скатывающегося по стволу под силой земного притяжения, заставило неловко распахнуть глаза. — Чарли, я все еще… эм. — Мужчина мягко отодвинул его от себя, наблюдая расстроенную мордашку. Леклер привстал и тут же прикрыл рот рукой, осознавая одно очень интересное обстоятельство. — Ой. Его вход все еще был растянут, а Макс все еще был внутри. Шарль только сейчас понял, насколько мало в нем было место и насколько непривычно это ощущалось. — Ты в порядке? — заботливо спросил он, пытаясь не двигаться и не тревожить слишком чувствительное тело. Монегаск сдул прядку со лба, скованно улыбаясь. — Необычно. — По его шее скатилась струйка пота, и Макс ловко подхватил ее шершавым языком, вызывая толпу мурашек. Он все еще сбито дышал, не в силах отойти от их родео. Пьяный мозг Ферстаппена, находящийся в крайне активной фазе придумывания идей, за которые будет стыдно утром, загорелся желтой лампочкой. — Крошка, я тебя сейчас опрокину. — Шарль не успел скривлено возмутиться на прозвище, как оказался на лопатках, а волосы на макушке свисали с края матраса. Мягкий член выскользнул из отверстия, и колени дрогнули, тут же съезжаясь от карнавала ощущений. — Макс, что ты делаешь?.. — Шляпа с глухим стуком упала на пол, когда он резко запрокинул голову, съезжая ниже по кровати. — Ох. Ох. Макс, слишком занятый тем, чтобы поудобнее устроиться у его зада, по-хозяйски жадно облизывал липкие от семени и пота бедра, будто самый сладкий десерт. Из чужого входа выливалась его сперма, и почему-то он был несказанно горд этим фактом. Он на пробу обвел пальцем растянутые мышцы, и ему пришлось быстро прижать опасно дернувшиеся бедра к своим плечам. — Putain de merde!.. — сорвалось с раскрасневшихся губ, когда мужчина между его ног вжался своим ртом к хлюпающей дырке и втянул воздух. Шарль видел звезды перед глазами, закатывающимися от стыда и удовольствия. — Перестань, перестань!.. Ферстаппен только усмехнулся, толкая язык глубже и обнимая руками крепкие бедра на своих плечах. Это была та самая единственная приятная ноша, которую он был рад водрузить в любой момент. Леклер зарыл пальцы в скользящие прядки и оттянул. — Идиот… Ох, дай передышку! Ма-акс… — он изгибался в невероятно красивые линии, в свете лампы лоснящиеся атласной лентой. Голландец оторвался с громким причмокиванием и сглотнул часть семени, что успел высосать. Он прижался зубами к изящным мышцам шеи, изогнутым под неудобным углом, почти вгрызаясь во впадинку, в кожу под скулой и подбородком. Монегаск пискнул от переизбытка чувств, что сейчас опрокинули его в яму сумасшествия. — Что ты со мной творишь… — выдохнул он, с тяжестью поднимая голову и целуя глубоко и развязно. Он все еще чувствовал фантомный язык внутри себя и простонал прямо в чужой рот. Макс тискал его бока, подминая под себя поудобней. В какой момент его ноги оказались на чужом плече, Шарль не понял, но выглядело это… красиво, мягко говоря. Сапожки блестели металлическими вставками, щиколотки были изящно перекрещены и подвергались покушению чужого рта. Он чувствовал, как твердеет чужое достоинство с каждым движением бледных кистей. Руки Макс оглаживали стиснутые из-за позы бедра, иногда соскальзывая между ними, трогая горячую от трения кожу. — У тебя слюна капает. — Шарль игриво закусил ноготок, подкладывая другую руку под голову. Лицо светилось зубастой улыбкой. Макс даже сначала не услышал, занятый обожанием чужого тела. — И не только у меня. — В голосе сверкнула знакомая (и по-совместительству, тайно любимая) ревнивая нотка, а руки скользнули к упругим половинкам, дразняще кружа возле входа. — Ты не видишь, как на тебя все смотрят… — Ревнуешь, котик? — Шарль сводит брови домиком, про себя хихикая над мужчиной, фыркнувшим от того, что его поймали на горячем. На бледных скулах расцветает румянец, доставляя Леклеру максимум удовольствия. — Не представляешь, как. — выдыхает он, наваливаясь и приставляясь к разгоряченному входу головкой. Монегаск предвкушающе сглатывает, не заканчивая игру на чувствах голландца и не выпадая из роли лисы. — Если бы ты видел их голодные взгляды, ты бы понял. Он проскальзывает внутрь без сопротивления — и Шарль охает, цепляясь руками за простынь до скрипа. — Еще и эта твоя ебучая кокетливость… — он неожиданно сваливается в грубые толчки, придерживая голени на своем плече. Монегаск слышит откровенную злость, но собрать себя для ответа не может: Макс давит пальцами свободной руки на низ живота, подчеркивая ощущение сцепления двух организмов. — Ты не представляешь, скольким людям обеспечил инфаркт своей улыбкой. — Макс… — Голос скрипит, и Шарль прикрывает ладонью рот, когда мужчина наваливается на него всем весом и пробивает грань «куда еще глубже». — Боже, любимый!.. Он не понимает, как долго Ферстаппен двигается на грани, почти спихивая его в оргазменную истерику, но где-то на периферии, слышит чужое бурчание. — .Карлос, теперь этот Льюис. — Член скользит по простате, выбивая всхлип. — Всем бы глотки перегрыз, чтобы не смотрели на тебя. — Макс, я сейчас… — он выходит резко, оставляя его с холодной пустотой, тут же впиваясь в губы укусом, сжимая их обоих в одной ладони и смешивая две белые струйки в неряшливое месиво на загорелом животе. — Oh mon Dieu… Они лежат рядом, дыша так, словно поднялись на Эверест: липкие, горячие, немножко пьяные и опустошенные. Спустя несколько минут Шарль хрипло смеется, лениво поворачивая голову но сопящего в усталости Макса. Он проводит костяшками по чужой щеке вынуждая расколоться и приласкаться. — Ты серьезно настолько меня ревнуешь? — Ферстаппен, видимо, осознав сколько всего наговорил во время секса, густо краснеет, благо, в темноте не так заметно. Шарль стонет от забитости мышц, пытаясь перекатиться на бок, подпирает щеку ладонь. — Макс?.. Макс скрещивает руки на груди, поджимает губы и серьезно глядит на монегаска, откровенно наслаждающегося его открытой слабостью. Рядом раздается бархатный смех, Шарль подлазит под его руки, укладываясь сверху и клюет в щеку. — Ну все, хорош. — Возмущенно увиливая от мокрых поцелуев шипит Ферстаппен. — Ревную. Да, сильно. Доволен, принцесса? Леклер фыркает, прежде чем утечь в ванную, напоследок заставляет Макса нормально его засосать, вылизывая горячие десны и кусает за губу. Он провожает взглядом игриво покачивающиеся бедра и сглатывает. Ферстаппен слушает шум воды и глупо улыбается, окончательно протрезвев. Он гребаный везунчик. … Шарль шарит рукой по постели, пытаясь найти кончик одеяла, чтобы закрыться от яркого света из окна. Натыкается на лицо Макса, и тот мычит, мгновенно просыпаясь и принимаясь выцеловывать чужие пальцы будто на автомате. — Доброе утро, чемпион. — мурлычет Леклер, тыкая его в щеки. — Как твоя голова? — Звенит как красное ведро, на котором ты ездишь. — Хрипит Ферстаппен, жмурясь. — Я почти ничего со вчера не помню… На мгновение на Шарля накатывает разочарование: такой шоу забыть, нужно быть полнейшим неудачником или пьяным Максом Ферстаппеном. -…но какой ты на вкус я помню. — На чужом лице расплывается самодовольная ухмылка, и Леклер несильно бьет его в плечо. Живот завязывает в слабый узел при воспоминаниях. — Вставай давай, у нас самолет через полтора часа. — бурчит Шарль, нашаривая на полу рубашку Макса и накидывая прохладную ткань на теплое после сна тело. — Как через полтора? — он сводит брови и нашаривает часы на тумбочке. — Я же заказывал на четыре часа. — Мистер миллионер, ты забыл, что твой Джет на обслуживании? — Шарль скользит по комнате, собирая их вещи и закидывая в раскрытый чемодан большим комком. — Мы летим с Льюисом. Раздосадованный стон утопает в подушке. Леклер смеется, поглаживая и царапая ногтями чужую голую спину. — Не волнуйся, я сяду рядом с тобой. — хитро заявляет он. Когда Макс недоуменно вскидывает голову, Шарль ускользает в ванную. — Что ты имеешь в виду? — Да так. Ферстаппен морщит лоб, под тихий смех пытаясь вспомнить, что же он вчера такого сказал, что теперь вынужден терпеть непонятные издевательства. … Льюис уже десять минут странно поглядывает куда-то ниже пояса Шарля, отвлекаясь от шахматной партии, которую они разыгрывают. — Шарль, чего у тебя ноги трясутся? — неожиданно спрашивает он, заставляя Леклера поперхнуться, а сидящего рядом Макса навострить свободное от наушника ухо и улыбнуться. — Эм… Много бегал. — Выпаливает он первое попавшееся, стараясь не раскраснеться и не вспоминать подробности ночного кардио. — Скорее прыгал. — Улыбается Макс и, Боже правый, Шарль уже готовиться его избить. Льюис вскидывает одну бровь, подозрительно обводя их двоих сканирующим взглядом. — Кхм. Ну. На скакалке. Естественно. — Пойду проветрюсь. — Шарль вскакивает, не успевая подумать, что фраза «проветриться» звучит в самолете как попытка выйти от позора в иллюминатор. Когда они остаются вдвоем, Макс прикрывает улыбку кулаком, а Льюис покачивает головой так, словно родитель двух подростков. — Мы, если что… — Даже не хочу знать. — Отмахивается он и прикрывает глаза. — Оставь подробности при себе, я итак вижу, что твое мужское эго пухнет от гордости. Ферстаппен закусывает щеку, представляя, как сильно его будут убивать дома, но все равно жмуриться от улыбки. Он правда абсолютный счастливчик.