Последняя ветка

Он знал: смерть не будет к нему благосклонна. Он заслужил всё, что произошло с ним за эти двадцать лет. Каждый момент своей жизни он хотел умереть тихо и спокойно, без сострадания со стороны окружающих. Но не хотел, чтобы всё произошло так. Тьма. Кровь. Он лежит весь в ней. И какая удача — рядом склонился Поттер, думая, что может хоть чем-то помочь ему. Меньшее, что он хотел сделать, — это смотреть на него и искать в глазах прощение за все года, что он причинил ему и ей. — Не надо, — хрипит он. — Поттер. Но Гарри не уходит. Да, он никогда особо не любил профессора Снейпа. Но не хотел, чтобы он умирал сейчас. Вот так. Он смотрит её глазами. Те, что он любил и любит до сих пор. — Возьми… — Снейп судорожно выдыхает, пытаясь сдержать свои эмоции. — Собери их и иди к омуту памяти. Он не двигается. Он не знает, что ему сказать. Но быстро опомнившись, поворачивается к Гермионе и Рону. — Дайте что-нибудь! — с небольшим страхом говорит Гарри, забирая склянку из рук Гермионы. Он склоняется, беря всё, что у него есть. Всё. Всю свою никчёмную и даже жалкую, никому не нужную жизнь. Жизнь, которая была прожита только ради одной девочки с ярко-рыжими волосами. — Посмотри на меня. — шепчет он Гарри поднимает взгляд. Смотрит в её глаза. Зелёные. Кажется, они смотрят сквозь него — сквозь все его грехи, сквозь годы, сквозь эту проклятую войну. Ему сложно сказать это. Очень сложно. Но он собирает всё, что у него есть, и произносит: — У тебя глаза матери. Гарри смотрит на него. На человека, которого ненавидел так долго, что это вошло в привычку. Эта фраза стала для него чем-то большим. Северус смотря на него, наконец понимает. Всю жизнь он видел в этом мальчике только Джеймса — никчёмного, заносчивого, чужого. Сейчас же видит только её. И её глаза. Последний раз смотрит на него. Запоминает — навсегда. И отворачивается. Падает во тьму. В ту самую, которой так долго ждал. Тьма не была пустой. Она была тёплой, даже какой-то родной для него. Запах травы и какой-то лёгкости окутывал всё, что было тут. Прошла, кажется, секунда — а может, и целая вечность. Но вдруг тьма начала рассеиваться, превращаясь во что-то прекрасное. В свет. Северус открыл глаза. Он лежал на траве. Свежей, мягкой, такой ещё влажной от росы. Посмотрев наверх, он увидел иву — ту самую, где он встретился с ней. Сердце — если оно вообще было здесь — пропустило удар. Он медленно сел. Как ни странно, ничего не болело, не истекало кровью. — Северус. Голос. Сзади. Такой лёгкий, спокойный и родной, который, кажется, перехватил у него дыхание и возможность говорить. Он обернулся. И увидел её. Такую живую. Целую. С теми же ярко-рыжими волосами, которые слегка тормошил ветер. Она была такой же прекрасной, какой была все эти семнадцать лет — в его воспоминаниях, в его снах, в его проклятом «всегда». — Я ждала тебя, — сказала Лили. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто молча смотрел на неё, не отрываясь, будто она сейчас исчезнет, испарится. — Ты… — начал он и осип. Лили не торопила. Она стояла напротив, склонив голову к плечу, и ждала. — Я здесь, — сказала она тихо. Он замер. Внутри всё оборвалось — и тут же собралось заново, но уже по-другому. — Иди сюда, Северус, — тихо сказала она. — Я не уйду. И он шагнул. — Лили.. Возможно, он хотел сказать что-то ещё. Но просто не мог. Просто смотрел всё так же на неё. — Я так виноват перед тобой, — прошептал он. — Я не виню тебя, Северус. Он вздрогнул. Словно ударили. Словно эти слова были больнее любого проклятия. — Я простила тебя. За всё, — легко сказала она. — Ты не виноват в том, что тебе пришлось выбирать между двумя сторонами, а потом расплачиваться за это всю жизнь. Северус молчал. Смотрел на неё и молчал. Внутри всё кипело, ломалось, собиралось заново. — Ты слишком добра ко мне, — наконец выдавил он. — Я не заслужил твоего прощения. Лили улыбнулась. Та самая улыбка — та , из-за которой он пошёл на всё. — Это не так, Северус, — прошептала она. — Каждый заслуживает прощения. А ты, как никто другой, этого заслуживаешь. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом кивнул — один раз, резко, будто подписывая себе приговор, от которого уже не отступить. — Если ты так говоришь… — начал он и замолчал. — Тогда, — он выдержал паузу, и губы его дрогнули в чем-то похожем на улыбку, — тогда, наверное, мне придётся тебе поверить. Лили улыбнулась. Легко, как тогда — в детстве, у реки. — Пойдем, — шагнула она ближе. — Покажу тебе наше место. Он не спросил, что значит «наше». Просто пошёл следом. Впервые за много лет — не оглядываясь, не боясь удара в спину.