Глава 3. Ведьмина печь
28 декабря 2025 г., 18:59
«Лакомый это будет кусочек»
Гул. Вибрации. Лязг. Голоса — громким эхом, на перебой. Тэхен стоит посреди пустоты, согнувшись, как под невидимым прессом. Плечи ломит, позвоночник скручивает до хруста, колени дрожат — на него наваливается что-то огромное, многослойное и одновременно вязкое. Оно тянет его конечности в разные стороны, обволакивает все тело и залезает внутрь, заставляя вечно захлебываться, но не умирать. Давление до тягучей жижи плющит мышцы, до трухи стирает кости. Тэхен ощущает себя на смертельной глубине бескрайнего океана. Только океан наполнен не холодной водой. Вокруг — холодные люди. Они стоят плотным кольцом, не оставляя ни щели для воздуха — слишком близко, настолько, что их зловонное дыхание заменяет кислород. Их лица расплывчаты, будто стерты влажной тряпкой, но голоса — четкие, выверенные, привычные. Такие, какие не забудешь даже после смерти. — Ты жалкий. — Это твоя ноша. — Кому, если не тебе? — Хватит ныть. Тэхен кричит, но крик не выходит из глотки — он оседает внутри царапающим хрипом, оставляя на гортани кровавые борозды. Сверху давит еще: сильнее, грубее, больнее. Люди вокруг тянут свои пухлые надутые руки, будто желая добить, лечь не менее тяжелым грузом, что вдавливает в бесконечную темноту. Они и ощущаются фантомно сквозь боль, как раскаленные угли; как вымоченные в яде прутья на разодранной коже. Но Тэхен знает — его прижимают к земле не руки, а ожидания. Их много, они давят слоями, как плохо уложенный снег на крыше: один неверный вдох — и все обвалится. — Посмотри на него, — из темноты звучит показная жалость. — Он же совсем слабый. — Ты обязан быть сильным за двоих. Ты старший. Минхо появляется перед ним внезапно — маленький, прозрачный, будто сотканный из стекла, напоминающий хрупкую елочную игрушку. Его кладут Тэхену на руки, и Тэхен дерет глотку в вопле — вес и давит, и разрывает, только теперь яростнее, забираясь огнем под сетку вен. Слезы хлещут из опухших глаз, заливаются в нос, уши и рот, но истерика так и остается безмолвной. Ему нельзя. Он мысленно молит о пощаде, просит не убрать груз, лишь немного позволить передохнуть от него — тщетно. На Тэхена валится еще и еще: неоплаченные счета, собственные и чужие страхи, ночные смены неделями подряд, угрозы смерти и ледяные пули, пустые холодильники и бесконечное «потерпи». — Не смей падать. — Не смей хотеть большего. — Не смей уставать. — Не скули. — Замолчи. Тэхен не может — просто потому, что даже не кричит. Его голос в тисках разросшегося терновника: шипы ранят везде, куда только дотягиваются, вонзаясь побольнее; тело превратилось в оболочку, прозрачную, тонкую и бесконечно тянущуюся. Он хочет умереть, но ему не дают — заставляют страдать круг за кругом в его личном Аду. Он бы и страдал одно большое вечно, если бы не почувствовал инородное касание. Не тяжелое, не безжалостное — легкое, теплое, мягкое. Как прохладная пуховая подушка. Чьи-то нежные руки, понимает Тэхен, накрывают его — истерзанные, синие, опухшие. Они забирают страдания, поглощают их подобно тому, как бабочка поглощает сладкий питательный нектар из цветка. И Тэхен совершенно не чувствует, что его покидают силы — он обретает долгожданную невесомость, впервые парит в темноте, а не давится в ее невыносимых объятиях. Его ресницы дрожат, на них крошечными каплями оседают слезы — веки готовы наконец-то открыться. Тэхен делает вдох. И в тот же миг толпа начинает шипеть. — Сломался. Сломался. Сломался. — Как ты смеешь получать заботу? — Бесстыдство… Тэхен издает приглушенный настоящий стон, дергается и… Просыпается. Рывком, со сбившимся дыханием, в холодном поту. Простыни липнут к спине, сердце бьется так громко, что ему кажется, неровные удары слышно всему дому. На мгновение он не понимает, где находится — сон не отпускает, держит цепко, когтями, прямо за спрятанные под домашней футболкой плечи. В ушах еще стоит шипение, а грудную клетку сдавливает призрачная тяжесть — будто груз никуда не испарился, просто стал невидимым. Он садится, медленно оглядывая комнату. Тень в углу кажется глубже, чем должна быть. Воздух густой, сладкий, тяжелый — будто его можно зачерпнуть ладонью. У Тэхена ощущение, что он здесь не один. По крайней мере был всего секунду назад: кто-то только что стоял рядом, склонившись над кроватью. С какими намерениями — он не знает, но в тех определенно пряталось нечто особенное. Тэхен даже замирает, надеясь высмотреть в темноте безликое лицо, фантом взгляда, смазанный силуэт — все, что сказало бы о том, что он не одинок. Но в покрытой мраком спальне остаются только он и тишина. Тэхен шумно вздыхает, качая головой. Виски болят, глаза щиплет от слез и соли, попадающей в слизистую с ресниц. Это — последствия не кошмара, а жизни. Трудной, серой и грустной. Заполненной до верха ответственностью. Руки покалывает от приятного тепла, по ним бегут искорками мурашки, и волосы там чуть пушатся. Вот это — последствия кошмара. Неожиданные, новые, хорошие. Они слишком реальны для простой иллюзии, но слишком чужды для происходящего сейчас, в ночи. Тэхен в сомнении опускает взгляд на ладони, скользит им выше, по запястьям и предплечьям — они пылают, словно их долго держали в требовательной ревнивой хватке. И не хотели отпускать. Под ребрами копошится тоскливая грусть, Тэхену становится в уютной комнате неуютно: теплое одеяло с рисунками мишек в рождественских колпаках не греет, мягкая пижама, любезно отданная Чонгуком, кажется неудобной, красивый интерьер, пусть и скрытый в черноте, давит, вызывая чувство тревоги. Включая прикроватный светильник в виде звезды, он принимает положение сидя, чтобы в конце концов встать. Проветриться. Голова кружится, его слегка ведет. Чудо, что стоит на ногах: пережитое должно было приковать Тэхена к постели с лихорадкой, но к его собственному удивлению, он ощущает лишь легкую слабость и недомогание. Молоко с медом и корицей, которое занес ему перед сном Чонгук, сотворило с его телом истинную магию. «Нет, дело не в нем, — мысленно одергивает себя Тэхен, — это все Чонгук». Его забота. Его доброта. Его искренность. От них сердце Тэхена бросается в пляс: отстукивает по ребрам кадриль, кружится вокруг своей оси, от возбуждения стягивая клапаны — так, что вся кровь приливает к мочкам ушей, щекам и шее. Тэхен с Чонгуком едва ли знаком, а уже чувствует к нему притяжение. Оно искрится электричеством, завязывается красной нитью на худых пальцах и грозится стать необратимым. Признаваясь себе через силу, будто в грехе, Тэхен принимает — ему хватило лишь крупиц человеческого отношения в свою сторону, чтобы привязаться, не желая когда-либо это терять. Он бы без сожалений был готов утонуть в этом непонятном, но желанном ощущении. Если бы… Если бы не ответственность. Снова. Снова. Снова. Забота о Минхо для него не привычка и даже не обязательство — чистый инстинкт, не поддающийся с его стороны контролю. Не представляя, как будет без него существовать, Тэхен цепляется за каждый импульс, дающий прочувствовать свою значимость — просто потому, что без всего этого Тэхен себя не видит. Его так научили, ему по-настоящему сложно вообразить себя в другой роли — не того, кто спасает, а того, кого спасают. Бесконечное внимание к Минхо не дает сделать передышку и задуматься, насколько то, в чем он живет, отравляюще. Тэхен потерялся в лесу обязательств, выход из которого одному не найти. Его голова слишком забита, мышцы еще помнят привычную дорогу к горестям — когда же ему оглянуться и заметить, что появилась неизведанная тропа, у которой его уже поджидают? И даже сейчас, разбуженный проекцией собственных страхов, он думает не о себе — о младшем брате: — Так, проверю-ка Минхо, — бубнит Тэхен себе под нос, боясь, что может потревожить спящий мирным сном дом. Ковры под ногами тихо шуршат, половицы — скрипят. Крадучись, Тэхен приближается к комнате младшего брата, цепляется за дверную ручку, по форме и цвету напоминающую рождественский леденец, и аккуратно на нее жмет. Он заглядывает, просовывая вперед голову: Минхо сладко посапывает, укутавшись в три слоя одеял — только черная пушистая макушка и торчит. «Кажется, все в порядке». Так необычно. Тэхен ежится, отступая и закрывая дверь. Он не припомнит, когда в последний раз ночное время было настолько безмятежным и неторопливым — свои кошмары не считает, к ним привык, как к ледяной воде утром натощак. Не нужно трястись над братом, проверяя, не замерз ли тот. Не нужно искоса поглядывать на дверь, ожидая тревожного стука или долбящего по ушам звонка. У Тэхена появляется время — а что с ним делать, он пока не знает. Ноги сами ведут по коридорам. В доме спокойно, тепло и пахнет сладостью, пропитавшей «пряничные» стены. Тэхен улавливает запах дрожжевого теста — густого, поднявшегося вот-вот, живого. Он настолько сильный, вкусный, что прилипает к кончику носа, заставляя идти по следу ароматного шлейфа. Пусть медленно, робко, почти невесомо, но Тэхен бредет и сам не замечает, как приближается к кухне. Там горит приглушенный желтый свет, напоминающий пляшущий в камине огонь. Он слегка выходит за кухонный порог, гладит скрытые во мраке стены гостиной — зовет, указывая точный путь. Не колеблясь, Тэхен ступает на него, и просторный зал остается за спиной. Кухня встречает жаром, лампа над столом — та самая, что озаряет кухню, — отбрасывает мягкие тени, в которых прячется ссутуленная фигура. Чонгук. Весь взъерошенный, будто его только что вытащили из сна за ворот; светлые волосы торчат в разные стороны, глаза чуть припухшие, расфокусированные, в них нет пытливости — границы между зрачками и радужкой стерлись, утонув в непроглядном сумраке. На нем снова тот самый пушистый розовый свитер, сползший с плеча, и домашние штаны, смешно собравшиеся складками у щиколоток. Он стоит у стола, опираясь на него ладонями, и выглядит… пьяным. Только запах спирта не оседает на кухне. Его вовсе нет. Замирая и не решаясь вторгнуться в чужое пространство, Тэхен открывает рот, чтобы если не пожелать доброй ночи, то хотя бы обозначить свое присутствие коротким хрипом. Хватает лишь едва уловимого звука, с которым распахиваются его пересохшие губы, чтобы Чонгук вскинул голову и посмотрел так, что сердце Тэхена ухнуло вниз, а кожа покрылась рябью. Подернутый сизой дымкой взгляд проникает в самые недра души. Раненой, окаменевшей, живущей в вечном страхе. Вся уязвимость Тэхена предстает, как на ладони. — Э-э, доброй ночи. — По языку скользит заготовленная фраза, голос дрожит. — Прости, я помешал? — Конечно же нет. — Чонгук жадно тянет воздух носом, прерывисто вдыхая, прикусывает нижнюю губу и осматривает Тэхена с головы до пят. — Я… наоборот рад. Дом ночью становится слишком тихим. — Почему тогда не спишь? — Тэхен смелеет, подходит к столу, за которым Чонгук сидит и по-настоящему колдует над едой. — Во сне тишины не замечаешь. — И сны приносят беспокойства, — заговорщически шепчет тот, растягивая губы в ухмылке. — В них вечно прятаться не выйдет. — Ты…боишься одиночества? — Вопрос вырывается сам, необдуманно, импульсом, но Тэхен не жалеет — ему кажется, что ночь создана именно для таких разговоров. — Я привык смотреть своим страхам в глаза. — Чонгук склоняет голову к плечу, прищуривается. — По правде… Страхи я даже люблю. В них есть своя прелесть. — И какая? — Знаешь, у эмоций… Есть вкус. — Он отставляет кружку, поворачивается к столу и, будто между прочим, проводит ладонью по деревянной поверхности — ласково, привычно, даже интимно. Тэхен сглатывает вязкую слюну и стискивает пальцами ткань своих пижамных штанов, неотрывно наблюдая за плавными движениями, слушая Чонгука: — Конечно, люди чувствуют их по-разному. Но что-то общее все равно остается. Для кого-то радость с привкусом шипучек и дешевой газировки, для кого-то — карамель и вафли. Печаль, злость и страх для людей же… Обычно что-то горькое, как тлеющий древесный уголь, и острое, как битое стекло. Но я с этим не согласен, — его голос становится ниже, проникновеннее. — На мой взгляд, людям не хватает смелости шагнуть дальше и попробовать эмоции не на поверхности, а в глубине. Они все заблуждаются, не понимая, какое волшебство их ждет под толстым слоем защитной оболочки, — Чонгук мычит, на долю секунды жмуря глаза. — Может, все острые и горькие чувства таковы снаружи, но внутри… Внутри они великолепны. Особенно страхи. — Акцент, четко им выверенный, не остается без внимания Тэхена. — Их просто никто не решается распробовать до конца. Люди касаются краешка, морщатся, отдергивают язык, думая, что если продолжить погружаться во вкус — дальше их ждет разочарование и боль. Горечь. А ведь если не отступать… если позволить страхам раскрыться, — он наклоняется ближе к столу, будто делится сокровенной тайной, — под этой жгучей коркой прячется тепло. Густое, тягучее, почти липкое. Оно прилипает к языку, как мед, и долго не отпускает. Чонгук берет небольшую паузу, смотрит на Тэхена, считывая реакцию, и когда видит, как дергается его кадык, как трепещут ресницы, и как Тэхен остается на месте, не решаясь прервать оставленную им тишину, добавляет: — Вот они — сладкие на вкус. Как ни в чем не бывало, Чонгук возвращается к готовке, увлекаясь своим ночным блюдом. Мыча под нос мелодию, он перекладывает из глубокой миски подошедшее тесто на стол, пододвигает тарелку с засахаренной клубникой ближе и смазывает заготовленную для выпечки форму маслом. Чуть хмурясь, Чонгук вдруг замирает, а затем говорит: — Не хочешь приготовить со мной пирог? — голос его тихий, ласковый, совсем не такой, каким он был короткое мгновение назад. — В одиночку тесто плохо поднимается — капризничает. Поможешь его усмирить? Тэхен медленно моргает. Затем еще и еще. Предложение звучит настолько обыденно и по-домашнему, что в его голове не укладывается, как Чонгук может вести себя настолько свободно и непринужденно — особенно после таких внезапных откровений. Прислушиваясь к себе, Тэхен ясно осознает, что подобная двойственность его не отталкивает. Напротив, с Чонгуком легко: нет напряжения, улавливаемого между слов, нет неловкости, что обычно случается между двумя незнакомцами — пусть они таковыми и являются. Тэхену это все больше кажется заблуждением. На его щеках иногда вспыхивает яркое смущение, в груди горит и между лопаток зудит, но это приятные эмоции, желанные — где-то давно, далеко, не в этой Вселенной, но чудом проросшие между его ребер. — Я… — Язык цепляется за небо, Тэхен сопит, учась проявлять собственное «я». — Я плохо готовлю. Весь быт всегда был на нем, но из-за бедности, вцепившейся в него клешнями, его хватало лишь на дешевые сухие сэндвичи, упаковки хлопьев, взятые по акции, и безвкусные рамены, не дающие забыть о далекой родине. Из Тэхена повар не просто «так себе» — откровенно ужасный. Прожигая молодость на неблагодарной работе, он научился не многому: греть воду на плохо работающей плите, виртуозно обращаться с оберткой сухпайков и доводить полуфабрикаты до съедобного состояния. Чонгук по-доброму усмехается: для него ответ ожидаемый. Сохраняя на губах едва уловимую улыбку, он припудривает стол мукой — медленно, щедро, позволяя белой пыли осесть на пальцах и рукавах свитера. — Тем лучше, — спокойно говорит он. — Значит, тесто не будет знать, чего от тебя ждать. Мы сможем его шокировать. Тэхен не выдерживает — смеется с этой глупости, стряхивая с плеч последние крупицы неуклюжести. Он приближается, теперь — без всяких неловкостей и страха. Тепло кухни поднимается выше щиколоток, окутывает колени, живот, грудь — как вода в ванне, в которую долго хотели, но не решались опуститься. Он останавливается у края стола, не касаясь, но чувствуя прохладу рассыпанной муки, вибрацию дерева, жар тела Чонгука, стоящего слишком близко. Дом и его хозяин сводят Тэхена с ума. — Что нужно делать? — спрашивает он, доверительно смотря на Чонгука. Тот оживляется: отрывает кусок теста, протягивает его Тэхену — не навязывая, оставляя между ладонями пару сантиметров. — Для начала — испачкаться. Тэхен смотрит на мягкий, теплый комок. Тесто на вид румяное, податливое, в самый раз для вкусной сдобной выпечки. Он с осторожностью принимает его, соприкасаясь подушечками пальцев с Чонгуком — щекотно и горячо. Пальцы тут же вязнут, покрываются липкой теплотой, но Тэхен ощущает только бархатную на ощупь кожу и то, как Чонгук вздрагивает — о тесте думать теперь сложно. — Видишь, — шепот хриплый, интимный. — Как оно тянется к тебе. Не видит. Глаза подернуты поволокой, даже маслянистый блеск теста меркнет. Громко сглатывая, Тэхен следит за руками Чонгука, как они слегка дрожат, как плавно скользят, когда отпускают комок. На кухне становится невыносимо жарко. Особенно когда Чонгук незаметно перемещается за его спину, оказываясь совсем вплотную, так, что его дыхание оседает на затылке Тэхена. Оно глубокое, неровное, трогает завитки волос и голую кожу. Тэхен чувствует это раньше, чем понимает. Воздух накаляется почти до предела. Тесто в его руках тяжелеет, пульсирует; вдоль позвонков бежит колючий ток. Он в тайне ждет и дожидается: легкое движение у талии, тихий шорох ткани, и затем — прикосновение. Сперва к бокам — еле уловимое давление теплых ладоней сквозь тонкую пижамную футболку. Тэхену хочется нелепо дернуться вперед, по привычке убежать, как делал всякий раз, когда становился уязвим, но он стоически терпит, не позволяя пугливой дрожи пробраться под его кости. Только горло пересыхает. Пальцы Чонгука скользят к его животу, и Тэхен задерживает дыхание, когда мягкое и прохладное полотно фартука обвивается вокруг него. Чонгук делает это медленно, почти церемонно, протягивая длинные тесемки сзади вперед. Каждое движение заставляет ткань футболки натягиваться на теле Тэхена, подчеркивая его выстраданную, но все еще красивую худобу. Он так близко. Настолько, что Тэхен ощущает всем телом исходящее от него тепло, слышит тихий звук, похожий на втягивание воздуха, когда Чонгук сосредоточенно завязывает узел у него на пояснице. Его пальцы — умелые, точные — ненадолго задерживаются на завязках, плотно прижимая фартук. Это не случайность. Не может ей быть. — Так все-таки лучше, — голос Чонгука звучит у самого уха, низкий и вязкий, как карамельный сироп. — У нас впереди еще вся ночь. Тэхен кивает, не в силах вымолвить слова. Узел на его пояснице жжет, ощущается как раскаленный уголь. Руки Чонгука исчезают, но их призрачное тепло остается, впитываясь в кожу. Он не отходит сразу. Стоит, дыша ему в шею, и Тэхен чувствует, как его собственное сердце бьется в унисон с трепещущей тишиной. Прохлада, хлынувшая на его спину, кажется ему оскорбительной после такой близости. Тэхен делает первый за минуту глубокий вдох, и воздух обжигает легкие. Его пальцы сжимаются на тесте, и оно, податливое и живое, обволакивает фаланги. Он не оборачивается. Боится увидеть в отражении черных глаз то, что написано на его собственном лице: растерянность, притяжение, немой вопрос. Вместо этого он сам тянется к большой горе теста, погружает руки в мягкую массу и отщипывает пласт побольше. Тэхен не знает, что делает сейчас, не знает, что делать и дальше — но повторяющееся действие успокаивает, помогая отличить сон от реальности. Ему нужно немного времени. Чонгук тонко улавливает его настроение, отходит к самому дальнему углу большой кухни, чтобы на время потеряться в шкафах, наполненных доверху специями, кондитерскими присыпками и прочими вкусовыми добавками. Полностью забыть о себе, правда, не дает. Он намеренно гремит дверцами, всякими мисками и стаканами, напоминая Тэхену о том, что он здесь. Реальный, осязаемый, живой. Тэхену приходится осознать и это. В его жизни вспыхивает огнем другой человек. Чонгук возвращается к столу уже изменившимся: шумным, рассеянным и совсем немного неловким. Он ставит рядом еще одну миску, беззлобно фыркает, когда мука оседает на носу Тэхена, и смеется — легко, открыто, так просто, что посторонние мысли рассеиваются подобно дыму из печи. — Как ты серьезно с ним, — говорит он уже обычным голосом, кивая на тесто. — Не ожидал, что у тебя такая тяжелая рука. Вон как оно все сжалось. Брови лезут на лоб, Тэхен останавливается, задумчиво глядя на крупный ком. Впервые осознанно. Тесто потеряло в блеске, стало на вид чересчур помятым — будто его мяли не руками, а кривыми ржавыми граблями. Где-то видны сухие трещинки, где-то бледность от обилия муки. Тэхен тихо хмыкает. Потом — громче. Смех выходит неловкий, но живой, заливистый. Запрокидывая голову назад, он кусает щеку, пытаясь сдержать нарастающий хохот, и пачкает ладони сильнее, чем нужно, оставляя глубокие вмятины чисто из азарта и детской вредности. Чонгук дует губы, беззлобно поддевает: — Ого, уже характер появился. У теста для пирога, — добавляет он, прежде чем Тэхен успевает сбиться и смутиться. — Давай его положим в форму. — Давай, — соглашается Тэхен, его щеки все равно становятся пунцовыми. Они работают рядом — без спешки, разделяя общий ритм, время от времени пачкая друг друга мукой и кидаясь мелкими комочками теста. Чонгук объясняет вполголоса, иногда прерываясь на смешные отступления, иногда вовсе забывая, что хотел сказать — тогда он машет рукой, позволяя тесту «сумасбродничать». Тэхен его наставлениям кивает, под них же — пробует, ошибается; снова смеется, когда клубника упрямо съезжает к одному краю формы, а будущий пирог выходит косым, будто готовящимся к побегу из тесных стальных объятий. Разговоры текут сами собой. Ни о чем и обо всем сразу: о побитых в детстве коленках, о странных сюжетах индийской литературы, о том, какие травы класть по углам, чтобы не завелись мыши, и почему персиковый чай ночью вкуснее, чем днем. Они спорят о пустяках, тут же мирятся, таскают ягоды прямо из миски, обжигаются о горячие стенки кружек и смеются над этим, как будто уходящая ночь — редкий, хрупкий подарок, который нельзя тратить на пустое молчание. Когда пирог наконец готов, он оказывается далек от идеала: кривоватый, с неровной корочкой и слишком щедрой начинкой, вытекающей из лопнувшего теста. Тэхен смотрит на него с сомнением, Чонгук с неподдельной гордостью, будто перед ним не самое худшее его творение, а маленькое, заточенное в хлебных стенках чудо. — Самые вкусные всегда такие, — уверенно заявляет он и режет первый кусок. — Неидеальные. Стук лопаток о форму. Лязг фарфоровых кружек. Скрип половиц. Они едят теплый, сладкий, немного корявый пирог руками, обжигают губы раскаленной начинкой, тише и тише смеются. Тэхен ест медленно, запивая фруктовым чаем, и ловит себя на мысли, что ему хорошо — так, как никогда прежде. Приглушенный свет, запах свежеиспеченного пирога, эта уютная кухня… Забывая о жизни, той, где каждый серый день — выживание, он понимает, что здесь хочется остаться. До зуда на кончиках пальцев. Тепло морит. Мягкий свет успокаивает. Голос Чонгука звучит колыбельной. Тэхен еще пытается держаться, отвечать, смеяться в нужных местах, но усталость подкрадывается незаметно, ласково накрывает его плечи. — Еще? — шепчет Чонгук, поднимая чашку чая вверх. Кивая, Тэхен прикрывает глаза. Голова сама опускается на сложенные руки. Весь мир сужается до аромата выпечки и тихого, красивого смеха; до мягкой безопасности, из-за которой можно наконец не быть настороже. Последнее, что он чувствует — легкий, осторожный вздох над собой и тепло ладони, коснувшейся его виска, чтобы заправить выбившуюся волнистую прядь челки. Тэхен засыпает прямо за столом: спокойно, без тревог, будто здесь ему — самое место. Чонгук стоит так, глядя на спящего, еще долго после того, как дыхание Тэхена выравнивается. Маска нежности и расчетливой безмятежности трескается. Более сложная, почти болезненная смесь любопытства, заботы и слегка одержимого желания застывает вместо нее на лице. Он медленно, боясь оставить трещины на хрупкой, как фарфор, щеке Тэхена, ведет по той пальцами, ощущая под кожей тлеющий импульс чувства. Мощи, насыщающей лучше всякого любимого лакомства. Он не будит его. Осторожно, с силой, которая со стороны кажется невероятной для его стройности, он поднимает Тэхена на руки — тот бессознательно утыкается носом в его шею, — и относит в приготовленную лично для него комнату. Укладывает в кровать, укрывает пуховым одеялом, подбивая чуть топорщащееся покрывало к телу. И только тогда позволяет себе коснуться его висков уже по-настоящему. Из-под пальцев Чонгука, будто вытягиваемая невидимой нитью, медленно уходит дремотная пелена — остатки дневного страха, приглушенная тревога, фоновое напряжение, въевшееся в мышцы. Энергия, чистая и мощная, как горный ключ, вливается в Чонгука. Он закрывает глаза, с трудом подавляя довольный стон. У него мелькает мысль, что он привыкает слишком быстро: это не похоже на обычную «пищу», это слишком сладкое, исцеляющее. Оттого опасное. Когда поток иссякает, Чонгук резко отнимает руку, будто обжигается. Тэхен на кровати выглядит еще более беззащитным, но вместе с тем — более спокойным, довольным и даже счастливым. Лицо разглаживается. Чонгук выходит, плотно прикрыв дверь. Его собственное выражение мгновенно меняется. Нежность испаряется, как пар с ледяной поверхности. Он направляется в комнату Минхо, и с каждым шагом в воздухе вокруг него сгущается плотная, темная дымка. Волосы у висков, будто впитывая тень, становятся чернее сажи. Он не стучит. Входит бесшумно. Минхо ворочается во сне, бормочет под нос какие-то глупости. На лице Чонгука не дергается ни один мускул. Он подходит к кровати и, без тени осторожности, двумя ладонями обхватывает щеки спящего мальчишки, грубо их стискивая — знает, что это не потревожит его. Чонгук лично следит за сновидениями Минхо. На этот раз процесс другой. Грубый, жадный, безжалостный. Он не вытягивает, а вырывает. Влажные, липкие клубки страха, вспышки детской обиды, тупой укоренившийся эгоизм — все это, кислотное и приторное, срывается с крючков души Минхо и проникает в Чонгука, напитывая силой. Его собственные черты на мгновение искажаются — не болью, а холодным, ненасытным сосредоточением. Вместе с чувствами он поглощает и часть жизненной энергии — не потому, что по-другому не выходит, а потому, что он так хочет. Намеренно жадничая, Чонгук берет больше, чем нужно, оставляя легкую, пустую оболочку. Будто вычищенный орех. Он убирает руки. На щеках Минхо — красные отпечатки его грубых пальцев, сходящие прямо на его глазах. Дыхание мальчишки ровное, почти беззвучное. На лице не остается ни одной морщины: ни волнения, ни мыслей, Чонгук их не чувствует. Он выходит в коридор, закрывает дверь и прислоняется к стене. Сжимает руки в кулаки, в которых еще гудит чужая, неприятная энергия. Совсем не такая, что у Тэхена. Кусая губу, Чонгук вспоминает, как касался его: за один томный вечер и короткую ночь слишком много. Его голодная до чувств людей душа все еще хранит едва уловимый след тепла. Чонгук впервые смотрит на свои руки, как на чужие. В его черных, глубоких глазах вспыхивает и гаснет отблеск чего-то похожего на отвращение. К себе. К этому неутолимому голоду. И на неистребимую, запретную надежду, которую зажигает в нем спящий в самой уютной комнате человек. Тэхен.
