Яд лавандового меда

      Тишина в доме №12 на площади Гриммо была не просто отсутствием звука — она была живым, дышащим существом, впитывающим каждый прерывистый вздох, каждый стук сердца. Воздух был густым и сладким, пропитанным удушающим ароматом мёда и лаванды, который въедался в стены, в одежду, в самые поры кожи. Гарри стоял посреди гостиной, чувствуя, как этот запах заполняет его лёгкие, вызывая лёгкое головокружение и смутную, но нарастающую панику.       — Три дня, — его собственный голос прозвучал оглушительно громко, разрывая звенящую тишину. Он почти не узнал его. — Ни единого следа. Ни клочка одежды. Как будто его стёрли из реальности. Гермиона сидела, вжавшись в угол дивана, закутавшись в плед. Её пальцы судорожно теребили бахрому, и Гарри заметил, что ногти на её правой руке были обломаны и окровавлены. —Он не ушёл бы, Гарри. Не так. Не оставив... — её голос сорвался на полуслове, и она жестом, полным отчаяния, показала на палочку Рона, лежавшую на столике. Она лежала слишком аккуратно, слишком ровно, как будто её поместили туда с особой тщательностью. — Это... это всё равно что оставить часть своей души.       — Мы обыскали каждый сантиметр, — Гарри провёл рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами проступает холодный пот. — От подвала до чердака. Ни намёка на борьбу, ни следов заклинаний. Только... этот проклятый запах. Он становится только гуще.       Внезапно свет ламп померк, мигнул и погас, погрузив комнату в кромешную тьму. В остывшем камине с сухим, костяным щелчком что-то упало в золу.       — Что это? — прошептала Гермиона, вжимаясь в спинку кресла. Её глаза были неестественно широко раскрыты, зрачки расширены в темноте.       Гарри медленно, словно против невидимого сопротивления, подошёл к камину. Среди пепла лежал небольшой свёрток, перевязанный чёрной лентой, которая блестела, как хитиновый панцирь.       —Послание, — он поднял его. Пергамент был холодным и слегка влажным на ощупь, как кожа мёртвой рыбы. — Оно... пульсирует. Будто живое.       — Не открывай! — Гермиона вскочила, её лицо исказил ужас. — Гарри, умоляю, я чувствую... это что-то ужасное. Это пахнет... болью.       — У нас нет выбора, — его пальцы дрожали, когда он разворачивал свиток. Буквы были выведены не чернилами, а чем-то тёмным и густым, что слабо пульсировало в такт его собственному сердцебиению. Его глаза пробежали по строчкам, и кровь отхлынула от лица. — Слушай... «Он всегда жаловался на мой голос. Говорил, что я пилю, как занудная муха. Теперь его глотка набита этим мусором. Он давится каждым оскорблением, которое когда-то бросил в мой адрес. Он пытается их выкашлять, но они пускают корни в его плоти».       Гермиона отшатнулась, как от удара током. Её рука непроизвольно потянулась к собственному горлу.       —Нет... — её шёпот был полон такого ужаса, что Гарри стало физически плохо.       — Это... это его слова. В точности. Дословно. В тот вечер, когда он... когда он прижал меня к стене и...       — Когда он что, Гермиона? — Гарри сжал свиток так, что бумага смялась, а его костяшки побелели. — Что произошло «в тот вечер»? Я годами видел синяки, которые ты так тщательно прятала под слоем грима. Слышал, как твой голос затихает и становится виноватым, когда он входит в комнату. Что происходило за закрытыми дверями этого «идеального» дома? О чем ты так отчаянно не хотела говорить? Зачем ты его защищала?       Слёзы текли по её лицу тонкими ручейками, но она не вытирала их, словно не замечая.       —Он... он не всегда был таким, — её голос дрожал. — Но когда злился... когда пил... — она сглотнула, и её глаза стали пустыми. — Он кричал. Ломал вещи. Швырял в меня чем попало. Говорил, что я всё порчу. Что я слишком много говорю, слишком много думаю, слишком много требую. А потом... потом он плакал. Извинялся. Говорил, что любит меня. Что больше так не будет. И я... я верила. Я молчала, Гарри. Потому что боялась, что любое слово, любой звук сделает только хуже. А потом... потом становилось хуже и без слов.       Гарри смотрел на неё, и кусок за куском пазл складывался в ужасающую, отвратительную картину. «Идеальная пара». Ложь, которую они все так охотно покупали.       —Этот запах... мёд и лаванда. Это не случайно, да?       Гермиона кивнула, её голос стал тише, но приобрёл странную, металлическую чёткость.       —Лавандовый мёд. Мощный якорь для создания стабильного Портала. Его украли из оранжереи Хогвартса... как раз в тот период, когда я там работала. Я помню тот день... Рон пришёл туда пьяный, в ярости. Назвал меня «бесполезной, никчемной тварью» перед всеми ассистентами. Я стояла и чувствовала, как во мне поднимается такая ярость... горячая, чёрная, липкая... Я представляла...       Она не договорила, закрыв лицо руками. Но её плечи не тряслись от рыданий. Они были неестественно напряжены.       — Что ты представляла, Гермиона? — его собственный голос прозвучал приглушённо, словно его заволокло ватой.       — Я представляла, как заставляю его замолчать. Раз и навсегда, — её голос был полон не отчаяния, а какой-то странной, леденящей душу решимости. — Как он сидит и слушает. Слушает всё, что я хочу сказать. Без перебиваний. Без насмешек. Но это были просто мысли! Просто... гнев!       Следующие часы они провели в лихорадочном, почти безумном расследовании. Новые послания приходили одно за другим — каждое страшнее предыдущего. Одно было начертано на лоскуте высохшей, потрескавшейся кожи, испещрённой веснушками. Другое — на кожистом крыле дохлой летучей мыши, которая с противным хрустом пошевелилась у Гарри в руках. — Слушай это, — Гарри читал очередной свиток, и его тошнило от каждого слова. — «Он так боялся пауков. Смеялся над моим страхом перед дементорами, но сам трясся при виде Арагога. Сейчас в его камере не пауки. Хуже. Они ползают под кожей. Он чувствует каждую лапку. Каждое прикосновение. Они плетут паутину в его венах».       Гермиона содрогнулась, но её содрогание показалось Гарри... отрепетированным.       —Это... это уже не просто месть. Это какая-то изощрённая, безумная пытка. Кто-то знает все его страхи. Все его слабости. Каждый его кошмар.       — И все твои обиды, — добавил Гарри тихо, с ужасом глядя на неё. — Это кто-то, кто знает вас обоих до мельчайших, самых постыдных деталей. Кто-то, кто был свидетелем.       Используя магический резонанс якоря, они вышли на заброшенную тюрьму. Воздух у входа был не просто густым — он был вязким, как сироп, и сладким до тошноты.       — Пахнет смертью, — прошептала Гермиона, сжимая палочку так, что её пальцы побелели. — Не просто смертью... запах гниющего мёда. Гниющей плоти.       — Готовься ко всему, — сказал Гарри, с трудом отодвигая тяжёлую, покрытую плесенью дверь. Сердце бешено колотилось в его груди, предчувствие беды сжимало горло.       То, что они увидели внутри, превзошло все их самые кошмарные ожидания. Пространство было извращено, искажено. Сводчатый потолок покрывали пульсирующие, живые тени, которые перешёптывались, накладываясь друг на друга, голосами их прошлых ссор, обид, оскорблений. Воздух звенел от этого шёпота. А в центре...       — Боже правый... — выдохнул Гарри, и его ноги подкосились.       Рон сидел в кресле, сплетённом из обломков волшебных палочек и окровавленных страниц «Сказок Барда Бидля». Его кожа была серой, полупрозрачной. Сквозь неё проступали тёмные, извивающиеся прожилки — материализованные слова, которые он когда-то бросал в гневе. Его рот не был зашит. Его губы срослись намертво, превратившись в гладкий, беззубый шрам. Но его глаза... Его глаза были живыми. В них бушевал немой, абсолютный, всепоглощающий ужас. Он видел их. Узнавал. Безмолвно умолял о помощи, которая уже никогда не придёт.       — Он... он жив? — с леденящим душу ужасом прошептала Гермиона. Но в её глазах, поймал себя на мысли Гарри, не было удивления. Был... интерес.       — О, вполне жив, — раздался знакомый, но до ужаса искажённый голос из темноты. — И он всё слышит. Каждое слово. Каждый звук. Каждый стук нашего сердца. Он стал идеальным слушателем.       Из теней вышла фигура. Это была Гермиона. Но её лицо было маской из наполовину расплавленного воска, обнажающей участки тёмной, обугленной плоти. Один её глаз был её собственным — полным невыносимых мук и слёз. Второй же был пустой, чёрной дырой, из которой сочилась густая, медовая жидкость, стекающая по щеке жидкими янтарными струйками.       — Кто... что ты? — пролепетала настоящая Гермиона, отступая на шаг. Но её отступление показалось Гарри слишком медленным, слишком театральным.       — Я — правда, — ответило существо. Его голос был наложением двух тонов — сломленного, страдальческого шёпота и низкого, скрежещущего скрипа, словно ломаются кости. — Я — всё, что ты годами загоняла вглубь, в самые тёмные уголки своей души. Вся боль. Весь гнев. Вся ярость. Вся ненависть, которую ты так старательно называла любовью, лишь бы не сойти с ума.       — Отпусти его, — приказал Гарри, поднимая палочку. Но его рука дрожала, а в ушах стоял оглушительный звон. — Это безумие!       — Почему? — Существо рассмеялось, и этот звук был похож на треск ломающегося стекла. — Чтобы он мог снова кричать на неё? Лгать ей? Предавать её с каждой встречной юбкой? Бить её, когда жизнь складывается не так, как хочется? Нет. Он получил по заслугам. Он собрал эту бурю по капле. И теперь пьёт её до дна.       Оно повернулось к Рону и провело рукой по его щеке. Там, где его пальцы касались кожи, проступали воспалённые, сочащиеся сукровицей слова: «дура», «стерва», «заткнись».       —Смотри, любимый. Твоя жена пришла. Та, невинная жертва, которую ты так «любил». И та, настоящая, которую ты собственноручно создал и которую ты по-настоящему заслужил.       — Я никогда не хотела этого! — закричала Гермиона, но в её крике Гарри почудилась фальшивая нота. — Я любила его!       — Это не любовь! — проревело существо, и стены оранжереи содрогнулись. — Это болезнь! Гнилая, смертельная болезнь! А я — лекарство! Я — голос, который ты боялась поднять! И теперь он будет слушать его! День за днём. Ночь за ночью. Год за годом. Вечно!       Из чёрной, сочащейся глазницы существа с мягким влажным звуком выполз длинный, тонкий червь, покрытый крошечными, похожими на рунические письмена, чешуйками. Он начал медленно, неотвратимо вползать в слуховой проход Рона.       — Нет! — закричала Гермиона, но не сделала ни шага вперёд. — Остановись!       — Почему? — Существо обернулось, и его улыбка растянулась до ушей. — Ты же сама этого хотела. В глубине души. В самых тёмных, самых потаённых своих мыслях, которые ты боялась признать даже самой себе. Хотела, чтобы он наконец замолчал. Хотела, чтобы он почувствовал всю ту боль, что чувствовала ты. Хотела, чтобы он стал твоей вечной, безмолвной, страдающей аудиторией. Ну так поздравляю, Гермиона Грейнджер. Твои самые сокровенные мечты сбылись.       Гарри стоял, застыв между двумя Гермионами — одной, которая смотрела на него с мольбой и ужасом, и другой, чьё лицо искажала гримаса чистой, безраздельной ненависти. И впервые в жизни он не знал, против кого ему следует поднять палочку. Кто из них был большим монстром?       — Любое заклинание, которое я применю против неё, ударит по тебе, — тихо, почти беззвучно сказал он Гермионе. — Она — часть тебя. Буквально.       — Тогда что нам делать? — в отчаянии спросила она. Но её отчаяние вдруг показалось ему подозрительно удобным.       Гарри замер, его взгляд метался между ними. Воздух сгустился, каждый вздох давался с трудом, отравленный сладкой вонью.       — Ты понимаешь, Гарри, — голос Гермионы вдруг прозвучал неестественно спокойно, холодно и отчётливо, — я не просто знала. Я ждала этого момента. Годами. Я лелеяла его в своих мыслях, как самое дорогое дитя.       Она сделала шаг к нему, и её тень удлинилась, сливаясь с пульсирующими тенями на стенах, став частью этого кошмара.       — Помнишь, как ты советовал нам пойти к семейному целителю? — её губы искривились в подобии улыбки, которая не дотягивалась до глаз. — Я сходила. Один-единственный раз. Он сказал, что мне нужно научиться «прощать и отпускать». Что гнев — это яд, который отравляет того, кто его носит в себе.       Гарри почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холодок. Её спокойствие, её рассудительность в этом аду были в тысячу раз страшнее любой истерики.       — И что же ты ответила? — тихо спросил он, уже догадываясь об ответе.       — Я поблагодарила его за мудрый совет, — её глаза блеснули странным, нездоровым блеском. — А потом провела следующие три недели в запретном отделе библиотеки Хогвартса, изучая древнейшие трактаты о том, как можно материализовать сильные эмоции. Оказалось, для этого нужна не магия в её обычном понимании. Нужна настоящая, неподдельная, выстраданная ненависть. Чистая, как слеза, и ядовитая.       Существо у кресла Рона издало одобрительный, шипящий шепот, и Гарри наконец с ужасом понял — оно не просто подчинялось ей. Оно было её продолжением. Её орудием. Буквально.       — Ты... ты разделила свою душу? Как Волан-де-Морт? — ужаснулся он, отступая.       — О, нет, — она мягко покачала головой, и в её движении была какая-то ужасающая грация. — Это было бы слишком банально, слишком... очевидно. Я пошла гораздо, гораздо дальше. Я не стала дробить душу — я вырастила новую. Из всего того дерьма, всей той лжи, всех тех унижений, которые он в меня вкладывал годами. Я взяла его «любовь» и превратила её в нечто прекрасное. В моё второе «я».       Рон издал хриплый, беззвучный стон. Его пальцы судорожно сжались на подлокотниках кресла, и Гарри увидел, что его ногти были сорваны до мяса.       — И знаешь, что самое интересное? — Гермиона подошла так близко, что Гарри почувствовал её дыхание на своём лице — холодное и пахнущее мёдом. — Я могла остановить это в любой момент. Вчера. Неделю назад. Даже сейчас могу. Одно слово. Одна мысль.       — Тогда останови! — вырвалось у Гарри, его голос сорвался на крик. — Это же Рон! Наш Рон!       Она внимательно посмотрела на него, словно изучая реакцию подопытного животного.       — А стоит ли? — её голос приобрёл мечтательные, почти певучие нотки. — Ведь именно сейчас, впервые за семь долгих лет брака, он наконец-то слушает меня. По-настоящему слушает. Без насмешек. Без пренебрежения. Без того, чтобы перебивать или смотреть в сторону... Без...       — Без выбора, — закончил за неё Гарри, и его тошнило от этого осознания.       — Выбор? — она рассмеялась, и этот звук резанул слух, как нож по стеклу. — У него всегда был выбор, Гарри! Выбор — не кричать на меня. Выбор — не изменять с каждой симпатичной дурочкой из паба. Выбор — не поднимать на меня руку... Но он каждый раз. Каждый. Чёртов. Раз. Выбирал иное.       Она отошла к Рону и с почти материнской нежностью провела рукой по его щеке. Он затрясся от этого прикосновения, словно от удара током, и из его горла вырвался тихий, пузырящийся звук.       — А теперь выбор за мной. И знаешь, что я выбираю? — её глаза встретились с глазами Гарри, и в них не было ни капли сомнения, ни тени былой привязанности. Только холодная, отполированная до блеска решимость. — Я выбираю вечность. Его вечность. В этом кресле. Со мной. Вместе мы наконец-то станем той идеальной парой, которой всегда должны были быть.       Гарри попытался поднять палочку, произнести любое заклинание, но его рука не слушалась, повинуясь какому-то древнему, животному страху. Магия в комнате была слишком густой, слишком чужой, слишком пропитанной её волей.       — Ты не понимаешь, Гермиона, — попытался он в последний раз, в его голосе звучали отчаянные нотки. — Ты станешь тем, против чего мы всегда боролись. Ты станешь монстром.       — Нет, — её ответ прозвучал окончательно и бесповоротно, как приговор. — Я стану правосудием. Личным, настоящим, неотвратимым правосудием. Не таким, какое вершит Министерство с их смешными тюрьмами, условными сроками и денежными штрафами. Таким, которое останется навсегда.       Она посмотрела на своё второе «я», на это существо из воска и ненависти, и та медленно, почтительно склонило голову, словно прочитав её мысли.       — И ещё кое-что, Гарри, — Гермиона повернулась к нему, и в её руке вдруг оказался его собственный волос — тёмный и прямой. Он даже не почувствовал, как она его взяла. — Ты ведь часть нашей семьи. Наш самый дорогой друг. Наш свидетель. Наш... соучастник.       Ледяной ужас, холоднее воды Северного моря, сковал его тело и разум.       — Что... что ты задумала? — его голос был всего лишь шёпотом.       — Ничего болезненного, — она улыбнулась, и это была самая страшная, самая бесчеловечная улыбка, что он видел в своей жизни. — Просто гарантия. Немного переработанный Обливиэйт. Теперь каждый раз, когда ты захочешь кому-то рассказать о том, что видел здесь... ты забудешь. На час. На день. Навсегда. В зависимости от того, насколько сильно, насколько отчаянно захочешь рассказать. Чем сильнее желание — тем полнее забвение.       Она подошла к небольшой жаровне, стоявшей в углу, где варился и пузырился тот самый лавандовый мёд, и бросила туда волос. Жидкость на мгновение вспыхнула зелёным огнём и утихла, став ещё темнее и гуще.       — Нет... — прошептал Гарри, но было уже поздно. Он почувствовал, как что-то щёлкает в его сознании, как опускается невидимый занавес. — Ты не можешь...       — Да, — тихо ответила она, и в её глазах не было ни злорадства, ни сожалений. Только пустота. — Теперь ты часть нашей маленькой тайны. Навсегда. Ты будешь приходить к нам в гости, Гарри. И каждый раз будешь уходить, унося с собой нашу тайну... и не в силах её никому передать. Идеальная система.       И пока Гарри стоял, парализованный ужасом, который был сильнее любого заклинания Империус, она вернулась к Рону, наклонилась к его уху и начала что-то нашептывать. Что-то тихое, ласковое и бесконечно чудовищное. Что-то, от чего его глаза округлились до предела, наполнившись таким немым, абсолютным, космическим страхом, который Гарри не видел даже в глазах умирающего Волан-де-Морта.       И он понял — битва проиграна. Не потому что он был слаб. Не потому что не нашёл нужного заклинания. А потому что некоторые раны не лечатся. Они только гниют, день за днём, год за годом, пока не поглотят всё вокруг, не превратят в гниющую плоть и саму душу. И единственное, что остаётся — это наблюдать, как яд, который должен был убить одного, отравляет всех.