tears in the rain

***

      конец лета. тучи над йокогамой сгущались, небо темнело, превращаясь в грохочащий темный занавес. яркие цвета неоновых вывесок на уходящих ввысь грязно-фиолетового небосвоба прибережных небоскребах, за считанные минуты смыло потоком проливного дождя в одно сплошное акварельное пятно. вода обрушивалась с неба тяжелой стеной, с грохотом разбиваясь о крыши и тротуары. именно в эпицентре этого хаоса, на пустынной набережной и стоял дазай.       под узким козырьком склада, он ютился к небольшому крылечку, которое пока не тронули темно-зеленые воды летней грозы. в побелевших пальцах он крепко сжимал дешевый черный зонт, временно ограждающий его от хаоса стихии. капли стекали по краю темной ткани сплошной прозрачной завесой, очерчивая иллюзорную границу его личного пространства от территории, отошедшей во власть темной холодной воды. пальцы, казалось совсем окоченели. он переминался с ноги на ногу, вглядываясь вдаль, но, к его сожалению, лило такой стеной, что за три метра уже ничего не было видно. и все же, дазай послушно ждал. втайне подумывая уже, что он не придет. отогнать эти мысли не представлялось возможным. не представлялось возможным и унять несчастное сердце, которое жалобно сжалось, вынуждая нервно закусить губу.       нарастающим порывом до него донесся предгрозовой ветер, кажется, еще обманчиво-теплый, летний. он отвлекся. к этому моменту из туманного мрака между двумя зданиями возникла мутная фигура. мори огай. он шел медленно, не спеша, словно гроза была его естественной средой. темное пальто впитало влагу на столько, что даже визуально стало тяжелым и вязким как смола. черные волосы липли ко лбу и вискам, вода стекала по лицу тонкими ручейками, затекала за воротник... он был вымочен до нитки, до последней клетки; бледный, в этой промокшей одежде казался больше похожим на призрака, — очередную галлюцинацию дазая, который уже себе места не находил, — нежели на живого человека.       одному дьяволу известно, что у него было на уме. дазай не верил своим глазам, но вот он, здесь, остановился в двух шагах от него, на границе, где заканчивался навес и начинался ливень. мори не сделал ни шага вперед под укрытие, просто стоял и смотрел. дазай уставился на него в ответ, пытаясь понять наяву ли это, и первые секунд пятнадцать разглядывал знакомые черты лица, подметив, что чужая фигура источала сырой холод и опасность предстоящей ночи — засады, организовываемой мафией и требующей его личного присутствия, а он здесь, с дазаем. здесь. ради мимолетной встречи перед которой, выдернул сюда и себя, и своего бывшего протеже, с коим они сошлись около месяца назад.       — какой неосторожный поступок, мори-сан, — голос дазая был ровным, в нем не было упрека, лишь смирение и тонкие нотки облегчения: пришел. он все-таки пришел.       — ...даже у меня бывают моменты слабости, дазай-кун, — ответил мори, его уголки губ тронуло подобие улыбки.       дазай соскучался. выдал себя с поличным тем, что медленно протянул к нему руку. сухую, привычно обрамленную белыми бинтами до середины ладони. он переступил невидимую границу, вытянув ладонь из-под зонта прямо в дождь, чтобы его пальцы коснулись лица мори. кожа была ледяной, влажной, хотя под ней все еще чувствовался знакомый жар. дазай провел пальцами по его скуле, прикрывая глаза и сметая капли дождя, словно стирая следы невысказанных слов. бежевый рукав его пальто медленно, но верно темнел, намокая.       мори замер. его хитрый взгляд, всегда такой пронзительный и расчетливый, смягчился. он видел перед собой того самого ядовитого, блестящего юношу, которого когда-то взял под свое крыло, одновременно видел и того, кто ушел, кто перерос его власть, а в свете последних событий, видел и того, кто ему дорог. и кому дорог он. в этом прикосновении как будто было что-то большее, они оба это чуствовали: перед глазами пролетела вся их общая история, где странная забота переплелась с невыносимой тяжестью соблазна того, что осталось за кадром.       мори, забывшись под нежными касаниями, наклонился. медленно, почти наверняка зная, что это ошибка. его дыхание, смешанное с запахом дождя, табака и дорогого виски, коснулось лица дазая. расстояние между ними сократилось до сантиметров. до одного нерешительного вздоха в губы, тепло от которого чувствовалось даже вопреки вечерней дождливой промозглости.       он остановился.       взгляд фиолетовых глаз упал на сухое бежевое пальто дазая, поднялся к белым бинтам и скользнул по прядям темно-каштановых волос, не тронутых водой. сам-то он был весь мокрый, от него за километр несло холодом улицы и кровью, которую ему этой ночью еще предстояло пролить.       нет, он не станет его марать.       не станет стирать эту невидимую грань, которая теперь была между ними. грань между светом и тенью, между спасением и шагом в пропасть... между сухим зонтом и промокшим до нитки пальто босса мафии, очерченным таким же мокрым красным шарфом.       мори отстранился. его лицо снова стало непробиваемо-спокойным.       — мне пора, они ждут... прощай, дазай-кун, — произнес он тихо, и его слова утонули в шуме ливня.       — мори. передвинь снайпера на метр влево. ты, очевидно, надеялся успеть провернуть это еще до грозы, — выпалил дазай, чем вызвал у огая мягкую, наставническую, почти благодарную улыбку.              мори кивнул, развернулся и шагнул обратно в темноту, из которой появился. дазай неврно сглотнул, но не стал его удерживать: он просто стоял, все так же держа зонт дрожащими пальцами, — теперь, правда, еще и хранившими ледяное прикосновение к чужой щеке. дождь продолжал лить, смывая следы, стирая сам факт этой встречи, оставляя после себя только сырость и щемящее чувство чего-то, что могло бы случиться, но так и не случилось.       «прощай, дазай-кун».       шаг. два. три. уходит. снова растворяется в этой водяной пелене, уносит с собой тот нерешительный вздох, тот несостоявшийся поцелуй. терять его после всего, что между ними было за тот несчастный месяц очень не хочется. взгляд карих глаз нервно мечется из угла в угол, пока разум пытается предотвратить очередную ошибку, но, кажется, было уже слишком поздно.       что-то в дазае — отстраненное, флегматичное, расчетливое, то, что было вложено в него еще при мори-наставнике, то, что он сам так тщательно лелеял в себе все эти годы в агентстве, — вдруг треснуло. не выдержало. не выдержало вида этой спины, уходящей в дождь, этого молчаливого самопожертвования, этой вечной игры в «грязь» и «чистоту».       зонт с глухим стуком упал в лужу, мгновенно подхваченный потоком воды. но дазай уже не видел этого. он сделал один широкий, все еще неуверенный шаг, потом второй, в итоге — выбежал из-под навеса прямо в объятия ливня. дождь обрушился на него с неимоверной силой, вмиг пропитывая пальто и волосы своей мокрой тяжестью.       — ринтаро! — его, почти сорванный в этом оклике голос, перекрыл грохот грома, но, оказалось, он все же был услышан.       мори обернулся. в его глазах мелькнуло неподдельное изумление, зрачки на мгновение расширились от осознания чужого действия и снова сузились, когда он рассмотрел дазая — уже не сухого, не защищенного, а такого же мокрого, промозглого, стоящего по щиколотку в той же грязной воде, что и он сам.       в следующий миг дазай уже был перед ним, резко схватив за воротник мокрого пальто. он подрос за те четыре года порознь — вода с его волос теперь стекала прямо на лицо мори, смешиваясь с дождевыми струями.       — ты всегда был трусом, когда дело касалось нас, — прошипел дазай. в его карих глазах клубился яростный, почти безумный огонь. обида, смешанная с признанием, так и рвалась наружу, и, прежде чем мори смог что-то ответить, дазай сам замкнул расстояние. жестко, без тени той нерешительности, что была у огая. его губы безоговорочно нашли губы мори в слепящем ливне и сминали их так сладко, так отчаянно, будто в первый и последний раз.       касание получилось слишком голодным: вкус дождя, старых ран, дорогого виски и той самой «грязи», которой мори так боялся его запачкать. дазай впился в его губы, выжимая из этого поцелуя все — и боль прошлого, и яд настоящего, и призрачную надежду на будущее.       мори на мгновение застыл, а потом его руки сами нашли талию дазая, вцепились в мокрую ткань его пальто, притягивая ближе, и еще ближе, стирая последние условности. он отвечал с той же яростью, с тем же отчаянием кусая его губы в ответ, словно пытаясь оставить след, метку, доказательство того, что это было на самом деле; что он извелся по нему в такой же степени.       когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша и стоя посреди потопа, мори коснулся его лба своим, прикрывая глаза. дазай последовал его примеру, пока вода лилась по их лицам ручьями, небо все еще разрывали белесые вспышки, а окружающий мир неизбежно сливался в неоновое пятно сине-зеленых оттенков, расчерченное, к тому же, острыми линиями падающих с неба капель.       — теперь я такой же мокрый и грязный, как и ты, — горячо выдохнул дазай почти в его губы, — доволен?       мори, чуть отстранившись, медленно, почти с благоговением, провел пальцем по его мокрой щеке, сметая капли, смешанные, возможно, со слезами.       — бесконечно, — прошептал он. его взгляд поднялся к одной из вывесок, отображающих время, а после, снова стал острым и деловым, — милый, мне пора. они ждут.       он неохотно отпустил дазая: его пальцы медленно разомкнулись на мокрой ткани. еще один взгляд — долгий, пронзительный, впитывающий каждую деталь. потому что потом он снова повернулся и шагнул в темноту, навстречу своей засаде, своей крови и своей ночи.       дазай смотрел ему вслед. он стоял под проливным дождем, один, без зонта, прикасаясь кончиками пальцев к собственным губам. они горели. и впервые за долгие годы он чувствовал себя не спасенным, а живым.

***

      ливень остался позади, в недалеком прошлом, но вода с него стекала вполне себе настоящими ручьями, образуя на полу прихожей лужу с причудливыми очертаниями. дазай скинул промокшее насквозь пальто, оставив его висеть на ручке двери, и упал на кровать, не в силах сделать ни шага дальше.       за окном все так же бушевал дождь. тело гудело от усталости и пережитого напряжения, а на губах все еще горел тот поцелуй. жесткий, отчаянный, соленый от дождя и чего-то еще, чего дазай не мог себе признать. в груди стоял странный, сбивающий с толку вихрь — щемящая грусть от того, что мори снова может пропасть на долгое время, и пьянящая, почти болезненная радость от того, что эта встреча вообще случилась. он провел пальцами по губам, словно пытаясь сохранить это ощущение, и закрыл глаза, прислушиваясь к шуму ливня за окном. больше он ничего не ждал от этого вечера. ничего, кроме беспокойного сна...