Против судьбы

// Истоптав все храмы культуры, от Да Винчи до баночки с пустотой:

Я был ближе всего к искусству — когда целовался с тобой. //

      Семейное общежитие стоит на окраине города чуть меньше вечности. Рядом с ним расположились такие же старые, обшарпанные многоэтажки, хранившие в себе историю многих лет. Может именно из-за этого они такие серые? Шаблонные дома укрывают под своими крышами сотни людей, становясь свидетелями чужих судеб. Осенние сумерки опустились на город, а вместе с ними по улицам растекался туман, покрывая своей прозрачной дымкой влажные после дождя улицы. Район тихий, почти пустынный, и жители его такие же — монотонные призраки, слоняющие туда-сюда, словно муравьи.       Одинокая сутулая фигура быстро идет в сторону одного из подъездов, лавируя между луж. В подъезде откровенно воняет кошачьей меткой и плесенью, дряхлый лифт ходит только между этажей, поэтому легче подняться по ступенькам, чем прислушиваться к жалобному скрипу механизма, в надежде, что хотя бы эту поездку он ещё сможет отработать, прежде чем окончательно сломаться. Кадзуха не идет сразу в комнату, останавливаясь на лестничной клетке, сразу ловя взглядом такую же одинокую фигуру на общественном балконе. Ритмичный стук мартинсов о бетонный пол разбавляют тишину, почти оглушая. — Я встретил своего соулмейта.       Рука дёргается, и пепел тревожно осыпается с тлеющей сигареты. Скарамучча даже не поворачивается, лишь затягивается поглубже и продолжает смотреть на меланхоличный пейзаж. Метка у него на загривке тускло мерцает. У Кадзухи же, вопреки ожиданиям, метка на запястье и не в виде абстрактных завитков молний, а чем-то напоминающая кленовый лист, который сейчас излучает мягкий оранжевый свет из под бинтов. Но есть у их меток и кое-что общее: кожа вокруг рисунков вся в шрамах различного происхождения — последствия радикальных попыток взять судьбу в свои руки.       Каэдэхара молча принимает протянутую сигарету и зажигалку, щелкая колесиком. Молчание напряженное и нервное, в нем слышно, как жжужат хаотичные мысли в голове. Скарамучча кусает губы, играясь с металлическими украшениями, пока взгляд остаётся таким же спокойно-равнодушным. — И что ты будешь делать? — Голос срывается на «ты», но никаких других изменений не было: ни слез, ни мимических морщинок, ни-че-го, всё то же безучастное выражение. — Уйдёшь? — Ты совсем дурак или всё же прикидываешься? — Кадзуха морщит нос и раздраженно выкидывает окурок. — Променять пять лет отношений на того, кого увидел первый раз в жизни только потому, что мне судьба так предначертала? Это бред. — И всё же. Тебе совсем не интересно кто этот человек? — Мне интересно, что у нас сегодня на ужин и какой фильм мы посмотрим перед сном. А ещё интересно, как твоё здоровье. — Пальто с шорохом сползает вниз, Кадзуха накидывает его на чужие плечи. — Холодрыга на улице, а ты всю ночь с температурой промучался.       «Пять лет отношений» несли за собой историю двух израненных душ. На первый взгляд — абсолютно разные, что по характеру, что по жизненному пути. Скарамучче было восемнадцать лет, когда они впервые встретились, тогда Кадзуху, ещё совсем молодого преподавателя, поставили курировать группу с экономического факультета. Казалось бы, единственное, что могло их связывать — это совместные визиты в деканат из-за невообразимо частых промахов Куникудзуси. И, может, судьба действительно как-то повлияла на дальнейшее развитие их отношений. Или, может, если бы не Кадзуха со своим острым чувством справедливости и совсем небольшим синдромом спасателя, ничего бы этого не было. Но, в любом случае, ему было невыносимо наблюдать за чужим саморазрушением, так похожим на его собственное.       Две израненные души, два «аутсайдера» нашли исцеление друг в друге. Их отношение никогда нельзя было охарактеризовать классическим идеалистическим представлением о романтической связи между людьми. Но это было именно то, в чем каждый из них нуждался. В бесприкословной преданности друг другу. В готовности прийти на помощь. В действиях, а не словах. Они никогда не надеялись на судьбу, самостоятельно решая, что делать со своей жизнью. Они всегда шли против устоявшейся системы, их поверхностный нигилизм — готовность к революции. Готовность разрушать, расчищая почву для нового.       Сейчас Кадзухе тридцать три года. Возраст Христа. И хоть он всегда был далек от религии, всё же что-то особенное в этом было. Именно в тридцать три он решился на глобальные перемены в жизни: на подготовку к переезду, на предложение руки и сердца, на саму жизнь. А ещё он встретил своего соулмейта и без сожалений потерял его, наверное, навсегда. Потому что ему всегда было плевать, что ему уготовано судьбой. У него было кое-что поважнее «истинной» родственной души. И если бы пришлось, то он был бы готов отстаивать перед всем миром свою позицию, ведь именно в Скарамучче он нашёл всё, о чем когда-либо мог мечтать: дом, семью, любовь и умиротворение. — Ненавижу болеть. Приходится сидеть без дела и просто ждать, как Хатико, твоего возвращения. — Если будешь регулярно принимать лекарства и меньше морозиться, то через несколько дней придёшь в норму. — Так сложно просто пожалеть меня? Я и без тебя знаю, как решить эту проблему. Столько лет меня мучаешь, а всё ещё ничему не научился.       Хриплый смех наполняет комнату, Скарамучча устало прикрывает глаза, вслушиваясь в чужой ритм сердца, продолжая выводить невидимые узоры пальцем. Синий свет телевизора освещает комнатку, в которой еле как поместился раскладной диван и небольшой письменный стол. На обшарпанном подоконнике стояли два кактуса и фикус, что уже почти отжил свой век, но его не спешили выкидывать. Кадзуха вслепую перебирает пряди чужих волос, также сонно прикрывая глаза.       Их счастье всегда было в том, чтобы идти против судьбы.