we look better in the dark

these voices in my head screaming, "run, now" I'm praying that they're human

***

Они почти не говорили. От Австрии — до Венгрии. Но взглядов было слишком много. Их сессии на брифингах — молчаливые дуэли. Перекрёстки в паддоке — как острые ножи. И когда Ландо бросал на них взор, полный ироничного беспокойства, Макс хотел сказать: «всё под контролем». Но ведь не было. Даже в гонках, которыми он жил. Всё вышло из-под контроля. Потому что тело помнило. Потому что чувства предательски отзывались даже на касание его голоса в интервью.

***

Венгрия была последней гонкой перед летним перерывом. А затем — можно выдохнуть. Хотя бы немного. Но неприятный привкус обязательно останется. Асфальт под колесами плавился, трасса казалась живым существом — дышащим, уставшим, сердитым. Макс чувствовал, как каждая секунда гонки тянулась вечность, будто сама судьба решила испытать его терпение. P8. Сражаясь не за победу, а за остатки достоинства. Успев выиграть борьбу против Хэмилтона. Правда, когда-то они вели бой за первое место, а теперь, едва ли, за восьмое... Радио трещало, кто-то говорил о стратегии, о резине, о темпе, но он не слышал. Он просто ехал — упрямо, глухо, а злое эхо в голове повторяло: ещё круг, ещё один, не сдавайся. Но внутри пустота. Финишный флаг он встретил не облегчением, а странным чувством поражения, которое не помещалось в груди. Не из-за очков, не из-за машины, не из-за гонки. А потому что где-то там, на подиуме, в солнечном блеске, стоял Джордж. Безупречный. Ровный. Чужой. Макс не смотрел на него напрямую, но видел краем глаза — как тот вытирает пот со лба, как улыбается фотографам, как держится прямо, будто весь этот мир всё ещё принадлежит ему. И от этого становилось невыносимо. Он ненавидел его за это. За лёгкость. За холод. За то, что не рухнул, не позволил себе быть слабым. За то, что просто стоял там, наверху, а Макс — здесь, среди пыли и жара, с чувством, будто его вывернули наизнанку. Голландец снял шлем и просто стоял. Ни слова. Ни взгляда. Только внутренний крик, который не вышел наружу.

***

Джордж боролся за этот подиум. И справился. С третьим местом приходило облегчение, почти радость, но за ней — тихое, подспудное сожаление. Когда на экране мелькнуло Verstappen – P8, он не выдержал и отвёл глаза. Бессмысленный жест. Никто бы и не заметил. Но внутри это кольнуло сильнее, чем он ожидал. Он не радовался поражению Макса. Но и не знал, что с этим делать. Где-то глубоко, под слоями самоконтроля, под правильной осанкой, под стальной вежливостью, всё ещё жила странная, неправильная тяга — к тому, кто был огнём. К тому, кто рушил порядок, заставлял чувствовать то, что нельзя. Кого нужно было держать на расстоянии, иначе сгорит всё, что он строил. Он чувствовал его даже не видя — где-то в толпе, в коридоре, в воздухе. И это раздражало. Потому что гонки были проще, чем чувства. Гонки хотя бы можно было выиграть.

***

when I wake up I'm afraid,

somebody else might take my place

***

После Венгрии наконец наступил законный отдых. Вроде бы — пауза. Передышка. А по факту — неутихающий шторм внутри. Сардиния была ослепительно красива. Солнце, ветер, море — всё слишком яркое, слишком живое, слишком неуместное. Джордж сидел на террасе виллы, за столом, где остывал кофе, и смотрел в никуда. Слухи о переходе Макса в «Мерседес» не стихали ни на день. Заголовки, фото, фразы, вырванные из контекста. «Расселл может потерять место в команде». «Вольфф рассматривает вариант с Максом Ферстаппеном». «Макс и Тото замечены вместе». Он видел их снимок — они вдвоем, яхта, солнце, смех. Обычное фото. Хоть и с какой-то ноткой интима, что ли. Внутри всё рушилось, будто кто-то вырвал опору из-под ног. Он выключил телефон, уткнулся лицом в руки. На мгновение позволил себе слабость. Почувствовал, как от усталости всё внутри трещит — как стекло под давлением. Он хотел верить, что это просто слухи. Что место его. Что конец света не наступит. Он ведь старался, столько боролся... Неужели всё зря? Но он уже видел, как хрупко всё это — доверие, статус, уверенность, чувства. Он хотел позвонить Тото. Хотел спросить напрямую. Но не смог. Потому что знал: если услышит хоть малейшее сомнение — сломается.

***

Макс же занимался привычным делом — снова ушёл в гонки. А в перерывах между симулятором и симулятором думал. Много думал. Сейчас он тоже на Сардинии. Так, по делам. С переходом в Мерседес он решил для себя всё почти сразу — его не будет. Как бы сильно Тото не манил красивым контрактом. Но в СМИ Макс пока не отчитался. А значит, Джорджу было паршиво. Макс мог бы написать. Одну фразу. Так хотелось. "Ты доволен?" или "Слышал новости?" — хотя бы так. Но не написал. Гордость наступала на горло. Наверное, судьба такова: хорошо не бывает, уж точно не везде.

***

you know you're on my mind

and when the seasons change

will you stand by me?

***

Баку. Макс не говорил с ним с начала августа. Не писал, не искал встреч. Он наблюдал. И стоило увидеть его на треке — усталого, чуть осунувшегося, с бледной кожей и хриплым голосом — всё, что он выстроил внутри, рухнуло. Он заметил, как тот едва не пошатнулся после выхода из болида. Как вытер пот со лба, кашлянул, сжал зубы и сделал вид, что всё в порядке. Конечно, сделал. Джордж Расселл не болеет. Джордж Расселл держится. И всё равно Макс почувствовал, как что-то внутри защемило. Третья практика. Воздух — как кипяток. Моторы ревут, пыль забивается в горло, а Джордж ошибается. Раз, второй, третий. Инженер уговаривает свернуть в боксы. Он отказывается. Макс ненавидел, что даже в таком состоянии Джордж всё ещё умудряется быть чертовски собранным. И ещё больше ненавидел, что хотел его коснуться снова — не чтобы помочь, а просто убедиться, что он настоящий. И тут, голландец, снимая шлем после круга, видит его в боксе «Mercedes». Стоит, опершись на машину, с дрожащими руками, но с каменным лицом. Ферстаппен не выдерживает. — Ты еле держишься на ногах, — вырывается у него, когда он подходит ближе. Джордж вскидывает взгляд, глаза мутные, злые. — И что? — Что «и что»? Ты сейчас разобьёшься. — И что? Тебе полегчает? — Хватит, — сжал зубы Макс. — Я не враг тебе. — А кто тогда? — бросил Джордж. — По-моему, ты всё чётко обозначил между нами за последние два месяца. Макс хотел ответить, но слова застряли. Всё, что он мог — это смотреть на него, на дрожь пальцев, на бледную кожу, на злость, смешанную с лихорадкой. Он не знал, что страшнее — видеть его таким или снова потерять контроль. Инженер Мерседеса крикнул Джорджу, что пора возвращаться. Тот бросил: — Не лезь туда, где тебя не ждут. И ушёл. А Макс остался стоять посреди пит-лейна, сгорая от чего-то между злостью и беспомощностью. Квалификация выдалась полнейшим хаосом. После двухчасовых мучений Джордж, с горем пополам, занял пятое место, Макс — поул. Радость была. Совсем ненадолго. Джордж выглядел плохо. Бледный, с осипшим голосом, всё время сжимал бутылку воды, будто та могла удержать его на ногах. Но всё же лучше, чем вчера. Макс видел это. Замечал каждую мелочь: как тот стискивает переносицу, как делает вдох чуть глубже, чем нужно, как морщит лоб. Но злость — тянущая, с горечью — мешала ему подойти. Потому что стоило только увидеть, как Ландо наклонился к Джорджу, приложив ладонь к его лбу, чтобы проверить температуру, — всё внутри Макса вспыхнуло. Не ревностью в привычном смысле. Скорее чем-то первобытным. Он не имел на это права, но чувство уже проросло, и остановить его было невозможно. Он выждал момент. Когда солнце начало клониться, а шум паддока стал глуше, он подошёл. Джордж стоял у стены гаража, в расстёгнутом комбинезоне, откинув голову назад — глаза прикрыты, губы пересохшие. Макс остановился рядом, слишком близко. — Вижу, у тебя теперь есть личный врач среди пилотов, — бросил он, не глядя. Голос — ровный, почти ленивый, но внутри всё дрожало. Джордж открыл глаза. Пауза. — Не начинай, Макс, — хрипло ответил он, — вообще не до этого, веришь? — О-о, принцесса, а мне кажется, тебе вообще не до меня в последнее время, — он усмехнулся, но глаза оставались холодными. — Хотя нет, не кажется. — Господи, — хрипло выдохнул Джордж. — Ты что, ревнуешь? Серьёзно? — Нет, — Макс фыркнул. — Так, подметил, как тебе нравится внимание. — Блять, нет, не продолжай. Давай просто закончим этот тупой диалог. — Джордж всё ещё был слишком слаб для очередной трагикомедии. — Просто? — Макс резко обернулся к нему. — Забавно, у тебя всё "просто". Мы тоже были "просто", да? Тон обжёг. Джордж медленно распрямился, убрав руки из карманов. Ветер подхватил края его комбинезона, и вьющиеся пряди выбились из-под идеальной укладки. — Не смей... — начал он тихо, но голос сорвался. — Даже не вздумай так переворачивать. — А как ещё? — Макс сделал шаг ближе. — Ты думаешь, я забыл, как всё было? Как ты даже не смотрел на меня, будто меня и не существует вовсе. Как будто я был ошибкой, которую проще стереть? — Потому что это и была ошибка, Макс! — вдруг вспыхнул Джордж. Глаза блеснули, голос стал громче, хоть и хрипел. — Всё, что было — не должно было случиться. Мы оба знали это с самого начала. — Да ну нахуй! Серьёзно?! Видимо, я просто не расслышал твоих протестов! — Ты ведёшь себя, как ребёнок. Это безрассудно. — замотал головой британец. — Правда? А что насчёт тебя? Всё время строишь идеального Джорджа Расселла: вежливого, недосягаемого, такого британца, блять! — выплюнул Макс. — И что, мне нужно быть как ты? Орать, бить стены, разрушать всё, что вижу? — По крайней мере, я не прячусь! — Нет, ты прячешься. Просто за злостью, — сказал Джордж резко, почти шепотом. — Ты тоже боишься, Макс. Только не признаёшь. — Я не боюсь. — Конечно, — усмехнулся Джордж, тихо, без радости. — Тогда почему всё время убегаешь, как только становится по-настоящему? Он говорил спокойно, но каждое слово било. Макс сжал кулаки. — Знаешь, я думал, что мы просто не понимаем друг друга. А оказывается — ты не хочешь понимать. — Может быть, — Джордж кивнул. — Потому что если пойму, всё закончится. Тишина. Только ветер. И солнце, и крики механиков где-то вдали. Макс подошёл ближе — почти вплотную. Джордж не двинулся. — Скажи хоть раз, что тебе не всё равно, — прошептал он. — Макс… — начал тот, но голос сорвался. — Не делай этого. Не сейчас. — Почему? — он едва дышал. — Потому что боишься, что я прав? — Потому что боюсь, что нет, — тихо ответил Джордж. Он отвернулся. И Макс понял — всё. Больше не будет попыток, намёков, шагов навстречу. Он просто стоял, пока тот уходил, не оборачиваясь. Смотрел, как ветер треплет края его комбинезона, как солнце режет силуэт на фоне трассы. «Потому что боюсь, что нет». Эти слова звучали громче, чем крики моторов. И больнее, чем любой проигрыш.

***

and I, I figured it all to be love but this isn't lovely

all alone all we know is haunting me making it harder to breathe

***

Гонка. Город пел. Баку всегда был удивительным этапом — слишком яркий, слишком громкий, слишком красивый, чтобы ассоциироваться с болью. Но в тот день солнце било в асфальт, будто специально — чтобы выжечь всё, что осталось от вчерашнего. Джордж стоял на стартовой решётке, поправляя перчатки. Сердце било ровно, дыхание — спокойное. Почти. Он чувствовал себя лучше. Не идеально, но достаточно, чтобы снова быть тем, кем привык — хладнокровным, собранным, точным. Его мир снова сводился к трём вещам: машина, шум мотора и расстояние до линии финиша. Макс, стоявший впереди, не оборачивался. Но он чувствовал его взгляд. Всегда чувствовал. Как будто воздух между ними — невидимая, натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Гонка началась. Их машины ожили. Старт — идеальный. Макс рванул первым, Джорджу удалось вырваться позади него. Крики комментаторов, гул трибун — всё тонуло в этом бешеном ритме. Когда клетчатый флаг взмыл в воздух, Макс, всё так же — первым пересёк финишную черту. Джордж — вторым. И в этот миг — короткий, чистый, почти священный — всё замерло. Они оба знали: это победа. Но не для обоих. Подиум был ослепительным. Победа — как взрыв, как глоток кислорода после трёхдневного удушья. Макс стоял на верхней ступени. Джордж — чуть ниже. Второе место. Но сейчас — будто на разных планетах. Шампанское брызгало фонтаном, солнце играло на хромированных трофеях. Макс вёл себя сдержанно, не так ликующе, как обычно. Они обменялись взглядом, улыбками, рукопожатием — коротко. Не было враждебности. Но и тепла — тоже. Только усталость. И тихое, почти неуловимое «мы оба знаем» в глазах напротив. Макс поднял бутылку, брызнул шампанским — на публику, на камеры, на Джорджа. Они стояли рядом, мокрые, сияющие, смеющиеся, и никто, кроме них, не чувствовал под всем этим холодное, жгучее напряжение. Как будто всё их веселье — попытка удержаться на поверхности, не провалиться обратно туда, где слишком больно. Толпа взревела. Камеры поймали их смех — фальшивый, но красивый. А внутри всё дрожало. Сцена выглядела безупречно. Только если бы кто-то присмотрелся ближе — заметил бы, как в улыбке Макса мелькает что-то острое, почти отчаянное. А Джордж, вытирая лицо, смотрит не на толпу, не на камеры, а чуть в сторону — будто ищет воздух. Для всех вокруг это был обычный подиум. Но для них — последняя сцена спектакля, где оба слишком устали играть. Баку. После. Бар возле набережной ощущался, как мотор перед стартом — всё так же громко, вибрирующе, будто город не собирался спать ещё пару дней. Макс пришёл туда один. В команде знали, что лучше не мешать, когда он после гонки в таком состоянии — нервная энергия кипит, даже победа не спасает. Он сидел у стойки, в своих несменных синих скинни джинсах и командной футболке, волосы взъерошены — явно не от стайлинга. Перед ним — стакан виски. Потом ещё один. Бармен уже не спрашивал. В отражении за стойкой мелькали знакомые лица: механики, парни из Феррари, кто-то из Макларен. Все расслаблены, громкие, довольные. А он — пустой. Победа не чувствовалась победой. — Ну, это я понимаю, — услышал он за спиной знакомый французский акцент. — Чемпион сидит в углу, пьёт один. Всё как в кино. Макс повернул голову — Шарль. В широких джинсах, белой рубашке с закатанными рукавами, ухоженный, с лёгкой и тёплой улыбкой. — Не ожидал тебя здесь, — буркнул Макс, кивнув на бармена. — Будешь? — Если это понадобится, то конечно, — Шарль сел рядом. — Серьёзно, ты выглядишь... паршиво. — Да пошло оно всё, — процедил Макс, стукнув стаканом по стойке. — Я заебался, Шарль. — У тебя же всё хорошо, — сказал тот спокойно. — Результат, победа, команда, слава. Что ещё не так? Макс коротко усмехнулся, безрадостно. — Всё. Абсолютно всё. Шарль хотел что-то сказать, но Макс опередил: — Я просто не понимаю, зачем он так делает. — Кто? — нахмурился Шарль. — Джордж. — Имя вылетело будто случайно, но после него повисла тяжёлая тишина. Музыка гремела, но в их углу стало слишком тихо. Шарль моргнул. — Джордж… Расселл? — Ага. Он. Мистер идеальный. Сука, ты бы видел, как он сегодня на меня смотрел. — Так вы ж вроде просто… — Шарль замялся, подбирая слово. — Враги? — подсказал Макс, глядя в стакан. — Так и есть. Иногда. Он помолчал, потом добавил, тихо: — Иногда — нет. Шарль открыл рот, потом закрыл. — Ландо что-то говорил, но я думал, он прикалывается. — Ну, в нём я точно не сомневался. В его стиле. — фыркнул Макс. — Подожди, ты… — Шарль запнулся, не зная, как правильно спросить. — Да, блять, да, — перебил его Макс. — Между мной и Джорджем было что-то. И теперь он ведёт себя так, будто я просто... ошибка. Он выдохнул, сжал стакан так, что костяшки побелели. — Ненавижу его. За то, как он делает вид, будто ничего не было. За то, как при этом смотрит. За то, что я, блять, всё ещё... — Всё ещё что? — тихо спросил Шарль. — Всё ещё хочу... — сказал Макс почти шёпотом. Шарль молчал секунду, потом только выдохнул: — Putain. Макс засмеялся — сухо, нервно. — Да, звучит как диагноз, правда? — Нет, — покачал головой Шарль. — Звучит как человек, который запутался. — Да я давно запутался, — усмехнулся Макс, покручивая кепку в руках и швыряя её на стойку. — Просто обычно я быстро выруливаю. А тут... не получается. Шарль молчал. Потом сказал просто: — Потому что не в ту сторону едешь, наверное. Макс посмотрел на него, потом засмеялся. — Ты и философ, и поэт, и музыкант. Столько талантов, Шарли. — Нет, просто трезвый, — спокойно ответил Шарль. — И немного твой друг, если помнишь. Макс кивнул с улыбкой на лице, потом уткнулся лбом в ладони. — Знаешь, он сказал, что между нами всё было ошибкой. — И ты в это веришь? — спросил монегаск. — Нет. Он просто... верит в то, что говорит. И это делает только хуже. Тишина. Шарль выдохнул. — Макс, иди к нему. — В три ночи? В номер? Пьяный? — Почему бы и нет? Ты же всё равно не уснёшь. Макс медленно поднял голову. В глазах — смесь боли, решимости и алкоголя. — Ты с ума сошёл. — Возможно. Но ты ещё хуже, — усмехнулся Шарль. Они чокнулись напоследок, Макс допил и встал. — Если завтра я не вспомню, что говорил — просто скажи, что это был бред. — А если вспомнишь? — Just an inchident. — радостно улыбнулся Макс, бросая деньги на стойку. Шарль смотрел ему вслед, пока тот немного шаткой походкой выходил из бара. — Удачи, Макси, — тихо сказал он, и в его голосе звучала не насмешка, а тревога. И Макс пошёл... Теперь, шагая по улице, он вспоминал этот разговор будто через стекло. Всё плыло — свет, звуки, мысли. У отеля дежурный охранник мельком взглянул на него, но промолчал. Вид у Макса был тот самый — «не лезь, не трогай, иначе пиздец». Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Он прислонился лбом к зеркальной стене, чувствуя, как всё внутри клокочет. Не злость — что-то глубже. Безысходность. Ему хотелось закричать. Разбить кулак о стену. Или просто… чтоб кто-то понял. Когда двери открылись, он стоял несколько секунд, не двигаясь. Потом выдохнул — коротко, как перед стартом. И пошёл. Коридор был длинный, выстланный мягким ковром, приглушённый светом. Он знал номер. Конечно знал. Каждый шаг отдавался в висках. Он остановился у двери. Долго стоял, глядя на табличку. «Не делай глупостей, Макс», — отозвалось внутри. Естественно, он постучал. Сначала тихо. Потом сильнее. Внутри — тишина. Потом — шаги. Дверь приоткрылась, и в проёме появился Джордж. Чуть бледный, усталый, в спортивных шортах и чёрной футболке, голос всё ещё немного хриплый. — Ты… серьёзно? — он даже не сразу понял, кто перед ним. — Макс? — Ага, — выдохнул тот и неловко опёрся на косяк. — Не ожидал, да? Джордж поморщился. — Какой же ты пьяный. Снова... — Возможно, — хмыкнул Макс. — Но, клянусь, я всё ещё достаточно хорош для тебя. — Господи, — прошептал Джордж и театрально закатил глаза. — Что ты здесь делаешь? Макс развёл руками. — Сложный вопрос. Возможно, пытаюсь перестать быть конченным идиотом. Или хотя бы сделать вид. Джордж тяжело выдохнул и отступил, пропуская его внутрь. — Быстро и без сцен. Желательно ещё без того, чтобы на тебя пожаловались соседи. Макс вошёл, пошатываясь, и остановился посреди комнаты. — Красиво тут. Почти как у тебя внутри. Холодно и идеально. — Не начинай, — устало бросил Джордж, закрывая дверь. — Я не начинаю. Я просто… — Макс провёл рукой по лицу. — Я не знаю, как перестать. — Прекрасно, — коротко бросил Джордж. — Только, судя по запаху, перестать ты не можешь только напиваться. Макс усмехнулся, вымученно, почти нежно: — Всё такой же острый на язык, Джорджи. Даже после всего. Джордж молчал. Его взгляд был спокойным, почти равнодушным, но пальцы, спрятанные в рукава, дрожали. — Я так устал от этого... не понимаю, зачем ты это делаешь. — наконец сказал он. — Ты ведь победил. Иди радуйся. Зачем пришёл? — Да в пизду это. Пришёл, чтобы ты посмотрел на меня, — честно сказал Макс. — Просто посмотрел. Хотя бы так. Джордж закрыл глаза, как от боли. — Макс… — Что? — голос дрогнул. — Я не имею права так говорить, да? Не имею права чувствовать? Потому что тебе удобнее, если я просто злой, непонятный придурок, которого можно ненавидеть? — Нет, — тихо ответил Джордж. — Потому что если я поверю тебе хоть на секунду, сука — всё снова начнётся. А я не вынесу. Я уже не выношу. — Да пошёл ты со своей ошибкой! — он усмехнулся, горько. — Ошибка, блять... да я в жизни так не ошибался! — Ты на ногах не стоишь. Завтра забудешь. Просто заткнись, пока не наговорил лишнего. — А я уже, наверное, наговорил, — хрипло усмехнулся Макс. — Потому что, ну сколько, сколько можно делать вид, что между нами ничего нет? Ты не святой, принцесса! Он сделал шаг. Потом ещё один. Между ними оставалось полшага. — Я видел, как ты на меня смотришь, — продолжал он, слова срывались, — видел, как отворачиваешься, будто это поможет. Не поможет. Я не исчезну. — Ты пьяный. — А ты трус, — отрезал Макс. — Всё время бежишь, самому не надоело? Джордж резко выдохнул, откинув голову. — Боже, ты даже сейчас не понимаешь, как это выглядит со стороны? — его голос стал ниже, тверже. — Ты несёшь чушь, лезешь в чужую комнату, и думаешь, что всё решишь силой? — Да потому что по-другому не выходит! — крикнул Макс, почти срываясь. — Я пробовал — молчать, игнорировать, работать... и нихуя! Он схватил Джорджа за ворот футболки, притянул ближе. Воздух будто щёлкнул между ними. Макс смотрел в глаза — близко, непозволительно. Его дыхание было горячим, тяжёлым, пропитанным виски и чем-то личным, отчаянным. — Макс, — тихо, но жёстко. — Отпусти. — Нет, — выдох. — Не отпущу, пока ты снова не скажешь, что тебе всё равно. — Отпусти, — повторил Джордж. — Скажи. Тот выдержал взгляд, стиснул зубы — и в следующую секунду его ладонь с силой опустилась на щеку Макса. Хлопок. Резкий, честный, как удар током. Макс замер. Только дыхание сбилось. На губе — тонкая полоска крови. — Вот, — прошептал Джордж, — вот что я тебе скажу. Не трогай меня, пока не научишься думать. Хлопок отдался гулом — будто ударил не по коже, а по воздуху между ними. Макс застыл, не дыша. Щека горела, глаза блестели, и вдруг, в них что-то сломалось. — Ты... — голос дрогнул, — зачем, Джорджи...? Джордж стоял, едва сжимая пальцы, чтобы не дрожали. Дыхание рваное, но взгляд твёрдый. — Потому что ты не слышал. Иначе никак. — Я слышал, — глухо, сипло. — Просто не хотел. Он провёл рукой по щеке, опустил глаза. Губы дрожали. — Я думал, если скажу, если хоть раз не буду всё держать — ты поймёшь. — Он хмыкнул. Пусто, беззвучно. — А ты просто ударил... Джордж выдохнул: — Не смей делать из меня врага. Я не против тебя, Макс. Я против того, что ты делаешь сам с собой. Макс вскинул взгляд — злость и боль перемешались. — А ты думаешь, я не знаю? Думаешь, я хотел вот так стоять, с ебаной щекой и со всем этим внутри? Я просто... не умею иначе. Голос сломался, и он отвёл лицо, будто стыдясь, что сейчас заплачет. — Я идиот, — еле выдавил Макс, хрипло. — Ты же этого хотел, да? Чтобы я снова всё испортил? — Нет. Хотел, чтобы ты перестал страдать. Джордж стоял в полумраке, глядя на него — и впервые не знал, что сказать. Всё, что рождалось в голове, звучало фальшиво. По щеке Макса, всё же, предательски покатилась слеза. Он положил руку на плечо голландцу. — Эй, тихо... Всё, хватит. Макс, я... Молчание. Только дыхание — тяжелое, у обоих. Джордж всё ещё не мог отвести взгляд от его лица. Там — боль, которую он сам же выплеснул наружу. — Я не должен был, — тихо сказал он. — Прости. Просто ты... ты провоцируешь меня до чёрта. Постоянно. — А ты думаешь, я это специально? — голос дрогнул. — Я ж не робот, не умею быть аккуратным, как ты, когда вот это всё... — Он сжал кулаки, в глазах стояло отчаяние. — Ты мне нужен. Вот и всё. Слова повисли в воздухе — тихие, без защиты. Британец вдохнул резко, будто это его ударили. Грудь сжала болью, не физической — глубже. Он подался вперёд, медленно, будто через что-то острое. — Я не могу так. — А я могу, — шепнул Макс. — Потому что если не сейчас, то никогда. Он потянулся — неуверенно, сбивчиво, почти к самому краю. Их дыхания смешались, пальцы дрогнули. Но Джордж успел отпрянуть. Его рука легла на грудь Макса — не толкая, а будто останавливая обоих. — Нет. — Голос сорвался. — Не делай этого, Макс. Не сейчас. Не так. Макс смотрел прямо, и глаза его уже блестели от накопленных внутри слёз. Он кивнул. — Хорошо... Ладно. — Однако, шепнул, почти неслышно: — Но я бы всё равно поцеловал. Он сел на кровать, лицо спрятано в ладонях. Джордж стоял, будто вкопанный, потом медленно опустился рядом. — Спи, — выдохнул он. — Завтра... завтра разберёмся. — Завтра не будет, — глухо ответил Макс, не поднимая головы. — Мы оба знаем.

***

how can I sleep

if I don't have dreams,

I just have nightmares.

how can it be – I still believe

something is out there