we look better in the dark

Комната тонула в полутьме. Только луна, отражаясь от моря, скользила серебряным бликом по полу и по краю кровати. Макс сидел, облокотившись на мягкую спинку, в темноте. Футболка смялась на груди, руки покоились на коленях, и в каждой жилке чувствовалась усталость. Он думал, что Джордж уснул. Или хотя бы попытался. Но дверь тихо открылась. В дверях стоял британец — в чёрной футболке, сползшей с плеча, босиком, со влажными волосами, блестящими от света уличных фонарей. Глаза — затуманенные, пьяные, но не пустые. Опасно живые. — Всё хорошо? — голос Макса был сонным, но осторожным. — Не смог заснуть. — Джордж шагнул ближе. — У тебя... теплее. — Ты замёрз? Я могу дать ещё одно одеяло или...что нужно? — спросил он, голос чуть охрип. — Хочешь, чтобы я сказал? — Джордж медленно подошёл, почти бесшумно. Он говорил низко, как будто каждое слово было откровением. — Или показать? — Ты чего? — Макс поднял бровь. — Джорджи...? Голландец чувствовал, как в груди всё стянуло, как будто кто-то сжал его сердце в кулаке. Он не отводил взгляда, а Джордж подошёл вплотную к краю кровати и замер. Расселл медленно опустился коленом на мягкую простынь, напротив, ближе. Затем полностью, как кошка, ползя прямо в ноги к Максу. — Что ты... — Ферстаппен был ошарашен. Буквы в голове не успевали формироваться в слова. Джордж двинулся вперёд, опираясь рукой. — Помнишь Канаду? — раздался вдруг неожиданный вопрос. Голос стал тихим, мурлыкающим, обволакивающим. Джордж медленно раздвинул колени Макса, пробираясь дальше и упираясь щекой в одно из них. Он потёрся, ластившись, действительно как большой кот. — Джордж... — дышать становилось сложнее. — Помню, тогда ты был готов меня оттрахать "прямо здесь, на фоне этого цирка". Так и сказал. Макс сжал простыню. — Не надо. — почти умоляюще. — Еле продержался до номера, да? — усмехнулся британец. А потом уронил поцелуй чуть выше колена, мокрыми, розоватыми губами. Глаза Макса поймали его взгляд — в них плавился лёд и что-то почти безумное. Голубой цвет в полумраке казался серебром, таким чистым, что было больно смотреть. Он не узнавал этого Джорджа. В нём было что-то другое: опасное искушение, коварное тепло, дерзость, спрятанная за обаянием. — Не играй. Пожалуйста. — Кто сказал, что я играю? — Джордж прошептал это ласково, но в каждом звуке проскальзывало безумие. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Близко, слишком близко. Макс видел, как тень от ресниц дрожит на его скулах, как приоткрытые губы блестят от облизывания. — Хватит. — выдох. — Ты пьяный. — А ты красивый, — улыбнулся тот. — Такой беззащитный… и вовсе не страшный лев. Макс моргнул, слова застряли в горле. — Господи, — пробормотал он. — Что же ты творишь... — Всё, что не позволял себе раньше. Он подался вперёд, опершись ладонями на бёдра Макса. Пальцы чуть сжались. Только голод, желание. Макс сжал простыню сильнее, так, что ткань скрипнула. — Блять, — в голосе рык. — Ты не понимаешь… — Ну-у, тише, Макси, ты дрожишь, — шепнул он. — Я всё понимаю. И хочу, чтобы ты опять сорвался. Как тогда — в Канаде. Джордж, якобы случайно, сдвинул ладонь к очевидному возбуждению Макса. Он ласково провёл по твёрдому члену и заставил голландца всё же издать протяжной стон, что было больше похоже на зверя. Но сейчас зверь был загнан в клетку. — Прекрати. Не нужно. — еле выдохнул Макс. — Уже поздно. — ехидная улыбка не сползала с лица. Пальцы скользнули по внутренней стороне его бедра снова, вверх-вниз, так, что у Макса свело дыхание. Британец не спешил, будто изучал карту тела, которую давно знал наизусть. Макс стиснул зубы, весь в напряжении, ни одной мышцы не мог отпустить. Расселл наклонился, губы почти касались кожи. И когда Макс открыл рот, чтобы что-то сказать, Джордж поднялся выше, ближе, и на этот раз — не остановился. Поцелуй случился внезапно. Тёплый, пьяный, без остатка здравого смысла. Макс вздрогнул, но не отстранился. Его ладони метнулись к плечам Джорджа, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Он отвечал резко, плавился, сдерживая такое слишком долго. Воздух между ними загустел. Джордж прижался ближе, сильнее, требовательно. Волны будоражили, разливаясь по телу. Он чуть застонал, тихо, едва слышно и Макс сжал его сильнее, чувствуя как перехватывает дыхание. И впервые за долгое время хотелось не думать вообще ни о чём. — Нет… — выпалил он между поцелуями, глухо, будто сам не верил, что говорит. — Нет, нет... Остановись. — Не хочу, — Джордж произнёс это так тихо, что слова утонули в его коже. — Хочу тебя. Макс закрыл глаза, сжал кулаки. Внутри всё боролось: разум, желание, вина. Он провёл рукой по его затылку, чувствуя горячие, влажные волосы, и притянул ближе. Макс хотел его. Очень. Хотел до боли, до дрожи в коленках. Но именно это заставило его остановиться. — Даже не знаешь, во что лезешь, — хрипло сказал он. Джордж усмехнулся — низко, пьяно. — Знаю. В тебя. — Ты завтра не вспомнишь и половины своих слов. — А ты запомнишь каждое. По глазам вижу. Он провёл ладонью по щеке Макса, потом по губам — и тот не оттолкнул. Только выдохнул, едва слышно: — Джорджи… хватит. — Или что? — усмехнулся тот. — Поцелуешь? Джордж скользнул пальцами по его шее, потом вверх, по линии челюсти, оставляя после себя горячий след. — Боишься меня? — тихо, почти шутя. — Себя, — ответил Макс. — Боюсь, что если позволю, то не смогу остановиться. Так нельзя. Он сжал его запястья, притянул ближе. Лбы соприкоснулись. На мгновение — ни звука. Только дыхание, рваное, спутанное. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Макс. — Больше, чем должен. И чем я мог себе представить. Джордж тихо рассмеялся. Коротко, почти горько. — Тогда зачем держишься? Макс не ответил. Просто сделал. Поцелуй стал медленнее, глубже, тише. Как признание, как падение. Он едва не сдался. Почувствовал, как всё сжимается внутри от невозможного желания. И всё равно остановился. Голландец обхватил ладонями лицо Джорджа, мягко, бережно, и отстранился, ловя дыхание. — Нет, — выдох, глухо. — Не так. Не когда ты пьяный. — А когда? — спросил Джордж. — Когда я снова закроюсь и сделаю вид, что ничего не чувствую? Макс долго молчал, просто смотрел на него.

maybe you're right, maybe this is all that I can be but what if it's you, and it wasn't me? what do you want from me?

В лунном свете Джордж казался почти нереальным: растрёпанным, разрушающим, просто прекрасным. И всё же он провёл большим пальцем по его щеке и, тихо, как будто боялся сказать слишком громко: — Когда ты вспомнишь это и не пожалеешь. Джордж смотрел на него пристально, в упор, будто хотел запомнить каждую черту лица. Тишина между ними тянулась, как натянутая струна. Потом уголки губ дрогнули, и он чуть хрипло усмехнулся: — Ты такой хороший, Макс... Ненавижу тебя за это. Макс выдохнул, коротко, с горечью и теплом одновременно. — Поверь, мне это сейчас не облегчает жизнь. Джордж чуть наклонил голову, улыбаясь лениво, пьяно: — Значит, хотя бы в чём-то я преуспел. — Преуспел в том, чтобы довести меня до грани. Снова, — ответил Макс, покачав головой. — Моё любимое занятие, — пробормотал Джордж. Он лёг рядом, всё ещё чуть запыхавшийся, со взлохмаченными волосами, спутанными от чужих рук. Британец взглянул на Макса: в темноте, при свете луны, тот выглядел почти спокойно, но дыхание выдавало бурю внутри. — Ты серьёзно, да? — голос сиплый, но в нём всё ещё звучала насмешка. — Мы останавливаемся... вот так? — Да, — ответил Макс тихо. — Вот так. Джордж приподнял бровь. — Боже, да ты святой, — пробормотал он, откинувшись на подушку. — Или трус. — Наверное, и то, и другое. — Никогда не думал, что тот самый Макс Ферстаппен умеет тормозить. — Иногда приходится, — спокойно ответил голландец, с теплом, глядя куда-то в потолок. — Особенно когда слишком хочется. Джордж хмыкнул, будто хотел ответить, но вместо этого просто вытянулся на кровати, прикрыв глаза. — Тебе повезло, — прошептал он спустя мгновение. — В чём? — Что я сейчас слишком пьяный, чтобы снова попробовать. Он улыбался, не открывая глаз. Макс не удержался и тихо рассмеялся. По-настоящему, впервые за всю долгую ночь. Он наклонился, поправил край одеяла, прикрыл его до груди. Джордж открыл глаза, лениво посмотрел на него. — Ты сейчас заботишься обо мне? — Кто-то же должен, — тихо ответил Макс. — И ты выбрал себя в качестве мученика? — Привыкай. Джордж чуть повернулся к нему, уткнулся лбом в его плечо, дыхание стало тёплым, медленным. — Не уходи, — пробормотал он, не поднимая головы. — Просто… побудь. Макс ничего не сказал. Только обнял его — осторожно, словно боялся сделать больно. Пальцы прошли по спутанным волосам, по затылку, задержались на коже. — Не уйду. Спи, Джорджи, — шепотом. — Завтра разберёмся. Ответа не было. Только чуть сильнее прижался, будто искал то самое спокойствие, которое ему всегда было недоступно. Макс чувствовал, как выравнивается его дыхание, как тело становится мягким, тёплым, доверчивым. Он посмотрел на него — в лунном свете родной Джордж выглядел по-детски беззащитным, совсем другим. Без масок, без холодных слов. — Почему с тобой всё так сложно? Тишина. И только перед самым сном голландец успел подумать, что, возможно, впервые за долгое время не боится проснуться рядом.