12,583 дня

Он открыл глаза — и сразу понял, что здесь никто не спит по-настоящему. Воздух был ровным. Не просто чистым — отфильтрованным, словно каждая частица проходила через невидимую мембрану, прежде чем прикоснуться к коже. Свет не падал — он держался в воздухе, как будто подвешенный на незримых нитях, ровный, бестеневой, никогда не угасающий,никогда не слепящий. Он шёл по улицам, и каждая плитка под ногами была идентичной предыдущей, каждое окно — идеально прозрачным, каждое дерево — как иллюстрация к школьному учебнику по биологии, где не было мха, не было упавших листьев, и не было птиц, которые могли бы сбиться с маршрута. Люди… если это были люди — ходили медленно,ровно, без спешки, без сбоя. И каждый — улыбался. Не доброжелательно. Не заинтересованно. Просто… как надо.Улыбка здесь была не выражением, а обязательным атрибутом лица, как нос или уши. Никто не смотрел в глаза. Потому что глаза — не для диалога. А для декора. Он прошёл мимо цветочной лавки, в которой не было ни одного аромата. Мимо булочной, где хлеб лежал идеальными рядами, но не пах. Мимо детей, играющих в молчаливую версию жмурок, в которой никто не спотыкался, не смеялся, и не падал. Он смотрел по сторонам, и мир — не отвечал. Он не чувствовал страха. Но и не чувствовал себя. Где-то глубоко в груди осталась тяжесть, которую стерильный воздух не мог очистить. И он понял: не то, чтобы здесь нет боли — здесь нет места, куда боль могла бы вернуться. Он шёл дальше. Мимо всё тех же фасадов. Мимо аккуратно подстриженных деревьев. Мимо людей, которые всё ещё улыбались, словно не заметили, что в этом мире уже не происходит ничего. И именно в этом ровном, пластиковом свете вспомнилось лицо — одно-единственное, не из этого пространства. Лина. Не взрослая. Не та, которую он оставил. А та, что приносила ему кофе с маршмеллоу, что заплетала ему косичку на спор, что однажды спрятала все его записки и сказала: «А если потеряешь — я тебе их верну. Потому что я — память за двоих.» Он остановился. И в первый раз с момента пробуждениявнутри что-то дрогнуло. Не боль. Не надежда. А движение. Он должен был найти её. Не потому, что верил, что она помнит. А потому что если она не помнит — то он точно исчез. Он стал спрашивать. Вежливо. Тихо. — Простите… Лина Вальтер. Вы не знаете?.. Ему кивали. Улыбались. Называли адрес. Все — с той же механической учтивостью, словно знали, что информация нужна, но не чувствовали, что за ней — живая боль. Он дошёл до дома. Прекрасного. С балконом, увитым синтетическим плющом. С почтовым ящиком, на котором —Lina W. Он поднялся. Постучал. Она открыла почти сразу. Светлая. Ровная. Чистая. Лицо — как на фотографии, которую кто-то подретушировал, убрав все следы настоящей жизни. — Лина, — сказал он. Тихо. Почти выдохом. — Простите? — её голос был добрым. Тёплым. И совершенно пустым. — Это я… Ты же… ты должна помнить… Она моргнула. Наклонила голову. — Вы, наверное, ошиблись адресом. Но… всё в порядке. Улыбка. И ничего больше. Он сделал шаг назад. Один. Всё внутри него стало тише.Намного тише. И он ушёл. Не оборачиваясь. Не стуча повторно. Он понял: в этом мире его больше нет. Он нашёл её случайно —кофейню Снаружи — она выглядела знакомо: витрина, мягкий свет, деревянная вывескас нарисованной чашкой и чем-то вроде названия, настолько ровного, что оно не оставалось в памяти. Он зашёл.Автоматически. Инстинктивно. Словно что-то в теле ещё помнило, что в этих стенах раньше было тепло. Внутри пахло… ничем. Словно фильтры очищали не воздух, а чувства. Люди за столами улыбались. Бариста — юноша с идеально ровным голосом — кивнул: — Добрый день. Что будете? Он назвал кофе. Без уточнений. Без надежды. Сел у окна.Чашка появилась почти мгновенно. Керамика — безупречная.Пар — лёгкий. Температура — идеальная. Он сделал глоток.И понял. Даже горечи не было. Не тянущейся по языку. Не после вкуса. Даже не намёка. Просто жидкость. Тёплая.Безличная. Как всё здесь. Он поставил чашку. Смотрел в неё, словно мог увидеть в глубине отражение того, что больше не существует. Он вспомнил. Ту первую. Пыльную. С трещиной. Где кофе пах жжёным. Где ложка была тёплой от руки Элис. Где за спиной Лина спорила о том, что он кладёт слишком мало сахара. Он закрыл глаза. Не от боли. От пустоты. И прошептал: — В этом мире всё живое… забыто. А я… не хочу забывать.