Erring

Все началось не с подозрений, а с едва уловимого смещения акцентов. Я всегда знала, что Сан и Уён — это нечто большее, чем просто друзья. Они были стихиями: Сан — сдержанная и элегантная земля, а Уён — безудержный и солнечный ветер. Вместе они превращались в вихрь — смех, дурачества, долгие объятия при встрече, поцелуи в щеку и привычка держаться за руки, когда они о чем-то горячо спорили. Для меня это была норма, красивая и странная гармония их дружбы, которую они пронесли через годы. Когда мы с Саном начали встречаться, Уён был моим самым ярым болельщиком. Его радость казалась абсолютно искренней. Он впустил меня в их маленькую вселенную, и мы стали трио. Мне было комфортно. Я чувствовала себя принятой. Но со временем я стала замечать нечто новое в этом «вихре». Взгляд Уёна, всегда такой открытый и прямой, задерживался на Сане на секунду дольше, когда тот был ко мне повернут. Его громкий, заразительный смех иногда звучал чуть тише, а в глазах, когда он смотрел на нас вместе, мелькала тень, которую я списывала на усталость или просто на игру света. Я не заостряла внимания — они всегда были близки. Так близки, что границы их дружбы были размыты для постороннего глаза. А потом была та вечеринка. Уён пил. Редко, но метко. И алкоголь снял последние барьеры. Он стал липнуть к Сану более открыто, почти по-детски цепко, обвивал его руку обеими руками и клал голову ему на плечо. Сан, привычный к его эксцентричным проявлениям нежности, лишь улыбался своей сдержанной улыбкой, гладил его по волосам и что-то шептал ему на ухо, от чего Уён заливался своим звонким смехом. И вот в этот момент, в самом разгаре веселья, наш с Саном взгляд встретился через всю комнату. И в его глазах я прочитала не раздражение, а нечто иное — легкую озабоченность. Почти отеческую заботу. Он видел то же, что и я: за этой показной, пьяной нежностью скрывалось что-то хрупкое и беззащитное. Позже, дома, когда стихли городские шумы, Сан сам заговорил об этом. - Сегодня Уён был каким-то... другим, ты не находишь? — тихо спросил он, уже лёжа в постели. Моё сердце замерло. - Да, — осторожно ответила я. — Он был очень... откровенен. - Иногда мне кажется, что он... что он нуждается в чём-то большем, чем наша дружба, - Сан вздохнул и повернулся ко мне. - Но я не знаю, в чём. И боюсь не дать ему этого. Э Он говорил о нём с такой нежностью и ответственностью, с какой говорят о самом дорогом и ранимом существе. И в тот момент я всё поняла окончательно. Сан не видел той «особенной» любви Уёна, потому что для него она была неотъемлемой, привычной частью их связи. Он чувствовал его боль, но не понимал её источника. Он думал, что Уёну не хватает дружбы, а на самом деле ему не хватало всего. Теперь я лежала без сна, слушая его ровное дыхание. Я любила Сана больше жизни, но также любила и Уёна — того самого «лучика», который сделал всё, чтобы я чувствовала себя своей. И теперь я знаю его тайну. Что мне делать с этим знанием? Сказать Сану? Но он не поймёт. Для него их связь священна и не подлежит такому приземлённому анализу. Продолжать молчать? Стать молчаливой свидетельницей этой тихой драмы? Я не знаю, чья боль сильнее: моя — от осознания, что в нашем идеальном мире есть трещина, или Уёна — от любви, которую он вынужден скрывать за улыбкой «лучшего друга».