Проданный!

***

20 марта 2026 года. 08:45 Хёнджин, уже одетый в безупречный тёмно-синий костюм, стоял у кровати и смотрел на спящего Феликса. Его котёнок свернулся калачиком, укрывшись одеялом почти с головой, только кончики ушей торчали наружу, слегка подрагивая во сне. Живот, уже большой и круглый, приподнимал одеяло, создавая уютный холмик. Сегодня была важная конференция, к которой он готовился несколько недель. Пятьдесят директоров, новый контракт, сделка, которая определит развитие компании на годы вперёд. Он должен был быть там. Но уходить не хотелось. Хёнджин наклонился, осторожно отодвинул одеяло и поцеловал Феликса сначала в кончик носа, потом в губы — нежно, едва касаясь, впитывая в себя этот тёплый, родной запах клубники, который стал для него воздухом. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Скоро вернусь. Феликс что-то пробормотал во сне, его уши чуть дрогнули, но глаза не открылись. Хёнджин улыбнулся, поправил одеяло и бесшумно вышел из комнаты. Внизу его ждал кофе, приготовленный Дженни. Он выпил его стоя, глядя в окно на серое мартовское небо. Где-то вдалеке собирался дождь. — Дженни, — сказал он, ставя чашку. — Присмотри за ним. Сегодня важный день, но если что-то пойдёт не так — звони сразу. Я будет на связи. — Конечно, господин Хван, — кивнула Дженни. — Всё будет хорошо. — Я знаю, — ответил Хёнджин, но сердце почему-то сжалось. Он отогнал это чувство и вышел на улицу, где уже ждала машина. 12:30. Особняк Хван Феликс проснулся ближе к обеду. Солнце уже вовсю светило в окна, заливая комнату тёплым, уютным светом. Он потянулся, чувствуя, как малыш внутри него тоже просыпается и начинает привычно толкаться. — Доброе утро, — прошептал он, поглаживая живот. — Ты тоже не хочешь спать? Он взял телефон с тумбочки и увидел сообщение от Хёнджина, отправленное в 09:15: «Доброе утро, котёнок. Ты ещё спал, не стал будить. Сегодня важная конференция, но я буду думать о тебе. Дженни приготовит всё, что захочешь. Клубника в холодильнике. Целую. Скоро буду» Феликс улыбнулся, перечитав сообщение несколько раз. Он представил, как Хёнджин стоял в своём кабинете, поправлял галстук и писал это сообщение, стараясь не шуметь, хотя Феликс всё равно спал. Такой заботливый. Такой он. Он медленно встал с кровати, чувствуя тяжесть в теле, и побрёл в ванную. Умылся, почистил зубы, заплёл волосы в небрежную косу. Живот мешал наклоняться, но Феликс уже привык. Малыш толкался, требуя внимания, и он разговаривал с ним, как делал это каждый день. — Скоро ты появишься, — шептал он. — Папа Хёнджин уже купил тебе кроватку и игрушки. Дженни связала плед. Все ждут тебя. Он спустился вниз, где Дженни уже накрыла на стол. Клубника, йогурт, свежевыжатый апельсиновый сок — всё, что он любил. Дженни, увидев его, засуетилась, поправляя подушки на диване, пододвигая стул. — Как спалось? — спросила она. — Хорошо, — улыбнулся Феликс, садясь за стол. — Малыш ночью не давал покоя, а под утро я вырубился. Хёнджин уехал рано? — Ещё до девяти. Сказал, сегодня важная встреча. Но обещал быть на связи. Феликс кивнул, отправляя в рот ягоду. Клубника была сладкой, сочной, и он жмурился от удовольствия. Дженни смотрела на него с умилением, подкладывая ещё. — Вы как дети, — усмехнулась она. — Оба. Он без вас не может, вы без него. — А зачем нам друг без друга? — ответил Феликс, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Дженни не нашлась, что сказать. День тянулся медленно. Феликс сидел в гостиной, листая книгу с картинками для малыша, которую Хёнджин купил ему в прошлую поездку в город. Там были яркие животные, деревья, облака, похожие на вату. Феликс представлял, как будет читать её своему сыну, показывать картинки, учить его говорить «папа» и «мама», хотя «мамы» у них не было. Он улыбнулся своим мыслям, поглаживая живот. Малыш затих, наверное, тоже уснул. За окном светило солнце, где-то вдалеке слышались голоса птиц. Всё было хорошо. Всё было спокойно. 16:47 Феликс почувствовал это сразу — резкую, обжигающую боль внизу живота, от которой перехватило дыхание. Он сидел в гостиной, всё ещё держа в руках книгу с картинками, и вдруг тёплая жидкость хлынула между ног, заливая диван. — Дженни! — закричал он, и в его голосе звучала паника. — Дженни, кажется... кажется, началось! Книга упала на пол, раскрывшись на странице с улыбающимся солнышком. Феликс смотрел на неё, не в силах пошевелиться, пока очередная схватка скручивала его тело. Дженни вбежала в комнату и замерла, увидев лужу на диване и побелевшего Феликса, который вцепился руками в подлокотники, пытаясь справиться с накатившей волной боли. — Воды отошли, — выдохнула она, хватаясь за телефон. — Всё хорошо, Феликс, дыши. Я сейчас вызову скорую. — Хёнджин... — простонал Феликс, когда очередная схватка скрутила его тело. — Позвони Хёнджину... — Сначала скорая, потом ему, — Дженни уже набирала номер, прижимая трубку к уху плечом и одновременно пытаясь усадить Феликса поудобнее. — Алло! Скорая? Срочно, дома рожает омега, шестнадцать лет, беременность доношенная! Адрес: загородный особняк Хван, южное направление, двадцатый километр! Да, жду! Она бросила трубку и подбежала к Феликсу, который уже согнулся пополам, зажимая рот рукой, чтобы не кричать слишком громко. — Дыши, милый, дыши, — Дженни села рядом, взяла его за руку. — Вдох через нос, выдох через рот. Смотри на меня, Феликс, смотри на меня! — Не могу... — выдохнул он, и слёзы потекли по его щекам. — Больно... так больно... Хёнджин... где Хёнджин?.. — Он скоро будет, — соврала Дженни, потому что не знала, сколько продлится конференция. — Он обязательно будет. А сейчас дыши. Феликс закричал. Крик был громким, отчаянным, полным боли и страха. Дженни сжала его руку до побелевших костяшек и дрожащей рукой достала телефон. Она нажала на голосовое сообщение, записывая этот крик, и отправила Хёнджину. А следом — короткое смс: «Феликс рожает. Скорая уже едет. Приезжай скорее». 17:02. Конференц-зал "Хван Индастриз" Хёнджин стоял у трибуны перед пятьюдесятью директорами крупнейших компаний страны. Его презентация шла идеально — графики, цифры, прогнозы. Всё было просчитано до мелочей. Внезапно его телефон завибрировал. Он мельком глянул на экран — сообщение от Дженни. Потом ещё одно. Потом голосовое. — Прошу прощения, — сказал он, поднимая телефон к уху. Из динамика раздался крик. Крик Феликса. Такой пронзительный, такой полный боли, что у Хёнджина волосы встали дыбом. Он побелел, схватившись за трибуну, чтобы не упасть. — Господин Хван? — раздался обеспокоенный голос из зала. — Вам плохо? — Я... — Хёнджин сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Сорок девять пар глаз смотрели на него. Огромная сделка висела на волоске. — Продолжим. Он говорил, но мысли его были не здесь. Мысли были там, в загородном доме, где его котёнок кричал от боли. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и продолжал презентацию. 17:15. Загородное шоссе Скорая приехала через пятнадцать минут — целая вечность для Феликса, который уже потерял счёт времени. Схватки накатывали волнами, не давая передышки. Дженни встретила врачей, и они быстро погрузили Феликса в машину. — Маму... папу... — бормотал Феликс в полубреду. — Хёнджина позовите... — Всё хорошо, молодой человек, — акушер, женщина лет пятидесяти с твёрдыми руками и спокойным голосом, уже ставила ему капельницу. — Сейчас мы поедем в больницу, и там вы родите здорового малыша. Дышите, милый, дышите. Феликс закричал снова, выгибаясь на носилках. Дженни сидела рядом, сжимая его руку, и по её щекам текли слёзы. Она никогда не видела таких мук. — Давление падает! — крикнул врач. — Пульс слабый! Нам нужно кесарево, и срочно! — Делайте! — закричала Дженни. — Делайте что угодно, только спасите его! В машине скорой началась суета. Феликсу надели кислородную маску, капельницу заменили на другую, более сильную. Акушер уже готовила инструменты. — Режем здесь, — скомандовала она. — Некогда ждать. Женщина, держите его! Дженни держала Феликса за руку, пока акушер делала надрез. Феликс даже не закричал — он был уже без сознания, его тело обмякло, дыхание стало поверхностным. — Жив! Пуповина! — крикнула акушер. — Мальчик! Здоровенький! Через минуту в машине раздался тонкий, требовательный крик новорождённого. Дженни разрыдалась, глядя, как акушер заворачивает крошечный свёрток в пелёнку. Малыш был покрыт слизью, но уже было видно — копия Феликса. Те же нежные черты, те же веснушки на носу, те же голубые глаза, только разрезанные по-хёнджиновски, чуть шире, чуть острее. — Красивый, — выдохнула акушер, передавая ребёнка Дженни. — Держите. А нам нужно... — Что? — Дженни подняла глаза и увидела, как врач и акушер переглянулись. — Что с ним? С Феликсом? — Кровотечение, — тихо сказала врач. — Сильное. Нам нужно срочно в другое отделение, в гематологию. Иначе... — Иначе что? — закричала Дженни. — Иначе ЧТО? — Женщина, успокойтесь. Мы сделаем всё возможное. Но вам придётся выйти. — Выйти? — Дженни смотрела на неё, не веря своим ушам. — Куда выйти? Где? На трассе?! — Мы высадим вас на ближайшей остановке, — голос врача был твёрдым, несмотря на дрожь в руках. — Нам нужно ехать быстро, каждая минута на счету. Ребёнок здоров, ему ничего не угрожает. А Феликсу нужна срочная помощь, которую мы можем оказать только в стационаре. — НЕТ! — заорала Дженни, прижимая младенца к груди. — НЕТ, ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! ЭТО РЕБЁНОК ХВАН ХЁНДЖИНА! ВЫ ПОНИМАЕТЕ, КТО ЭТО?! — Понимаю, — врач посмотрела ей прямо в глаза. — И поэтому прошу вас. Пожалуйста. Нам нужно ехать. Скорая резко затормозила у автобусной остановки. Двери распахнулись, выпуская холодный мартовский воздух. — Выходите, — сказала акушер. — Быстро. — КАКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ?! — закричала Дженни, стоя на ступеньках с ребёнком на руках. — КУДА ВЫ ЕГО ВЕЗЁТЕ?! — Городская поликлиника №6! — крикнула врач. — Гематология! Двери захлопнулись, и скорая умчалась в темноту. Дженни осталась стоять на пустой остановке, прижимая к себе крошечный, скулящий свёрток. Вокруг ни души, только фонари тускло освещали асфальт. Она дрожащими руками достала телефон. Набрала Хёнджина. Сброс. Ещё раз. Сброс. Третий раз — гудок. — ХВАН ХЁНДЖИН! — заорала она в трубку, не сдерживая слёз. — ПРИЕЗЖАЙТЕ СРОЧНО! Я СТОЮ НА ОСТАНОВКЕ С РЕБЁНКОМ, МЕНЯ ВЫСАДИЛИ ИЗ СКОРОЙ! ФЕЛИКС В ПОЛИКЛИНИКЕ №6, У НЕГО КРОВОТЕЧЕНИЕ! ПРИЕЗЖАЙТЕ! 17:48. Конференц-зал Хёнджин вылетел из зала, даже не извинившись. Пятьдесят директоров остались сидеть с открытыми ртами, но ему было плевать. Он набирал помощников, раздавал приказы, его голос дрожал так, как не дрожал никогда в жизни. — Ли Хо! Срочно на выезд, остановка на южном шоссе, там Дженни с ребёнком! Заберите их, отвезите в детскую больницу на проверку! Быстро! — Слушаюсь, босс! — Ким Тэ Хён! Выясни всё про поликлинику №6, гематологию! Я выезжаю! Он уже летел в лифте, когда позвонили снова. Номер определился как «Поликлиника №6». — Алло? — его голос сорвался. — Феликс? Что с ним? — Господин Хван? — голос на том конце был официальным, но в нём чувствовалась дрожь. — У нас чрезвычайное происшествие. Скорая, которая везла вашего... Ли Феликса... попала в аварию. Хёнджин замер. Лифт остановился, двери открылись, но он не вышел. — Что значит — попала в аварию? Где он? Говорите! — Машина ехала на высокой скорости... около ста пятидесяти километров в час... столкновение с грузовиком... взрыв... Мир вокруг Хёнджина перестал существовать. Он слышал только эти слова: взрыв, столкновение, высокая скорость. — Он... — голос отказал. — Феликс... — К сожалению, господин Хван, — в голосе собеседника появилась та особая, траурная интонация, которую используют только в таких случаях. — Ваш омега не выжил. Тело будет доставлено в морг для опознания завтра. Примите наши соболезнования. Трубка запищала гудками. Хёнджин стоял в лифте, сжимая телефон так, что экран треснул. По его щекам текли слёзы — впервые за многие годы. Он не помнил, как вышел из здания, как сел в машину, как доехал до детской больницы. Там, в коридоре, его ждала Дженни. Бледная, с опухшими глазами, она держала на руках спящего малыша. Увидев Хёнджина, она разрыдалась. — Простите... я не уберегла... я... Хёнджин молча взял у неё ребёнка. Посмотрел на это крошечное личико, покрытое веснушками, на голубые глазки, которые сейчас были закрыты, на пухлые губки. Копия Феликса. Его последний подарок. Его последний вздох. — Поехали домой, — тихо сказал он, и голос его был пустым. — Нужно кормить. Ночь. Особняк Хван Дженни сидела на кухне, уставившись в одну точку. Хёнджин сидел в гостиной, держа на руках малыша, и кормил его смесью из бутылочки. Ребёнок сосал жадно, иногда открывая глаза — те самые глаза, которые так любил Хёнджин. Только теперь они смотрели на него без узнавания, просто младенческим, доверчивым взглядом. Телефон зазвонил снова. Помощники подтвердили: скорая врезалась в грузовик на полной скорости. Взрыв был такой силы, что тела... Хёнджин не дал им договорить. Он положил трубку и продолжил кормить. Слёзы капали на одеяльце малыша, но Хёнджин не замечал. Он смотрел на ребёнка и видел в нём Феликса. Каждую чёрточку, каждую веснушку, каждый изгиб бровей. — Прости меня, — прошептал он, прижимая сына к груди. — Прости, что не был рядом. Прости, что не услышал твой крик. Прости, что не спас. Малыш чмокнул губами и уснул, сжимая крошечный кулачок. Хёнджин сидел так всю ночь, не выпуская его из рук. Дженни приносила чай, который остывал нетронутым. Звонили Минхо и Джисон — он не брал трубку. Весь мир рухнул в одну секунду, и только это маленькое тёплое тельце на руках было единственным, что держало его на земле. Спустя несколько дней. Похороны Холодный мартовский ветер рвал бумажные цветы, которыми были усыпаны дорожки кладбища. Небо было серым, тяжёлым, будто само небо оплакивало того, кого уже не вернуть. Хёнджин стоял у края могилы, сжимая в руке комок мёрзлой земли. Рядом с ним, прижавшись к его ноге, стоял Минхо — он держал на руках спящего Чон Джу, чтобы Хёнджин мог хотя бы минуту побыть наедине с собой. Джисон пришёл с ними. Он был бледнее обычного, его глаза покраснели и распухли от слёз, которые он не переставал лить с той самой ночи, когда узнал правду. Он не верил. Не мог поверить. Ещё вчера они разговаривали по телефону, строили планы на лето, обсуждали, как будут вместе гулять с малышами. А теперь... — Феликс, — прошептал Джисон, глядя на гроб, который медленно опускали в землю. — Феликс, нет... нет, пожалуйста... Он рванулся вперёд, вырываясь из рук Минхо, который пытался его удержать. — НЕТ! НЕ ЗАКАПЫВАЙТЕ! — закричал он, бросаясь к могиле. — ОН НЕ МОГ УМЕРЕТЬ! ОН ОБЕЩАЛ! ОН СКАЗАЛ, ЧТО МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ! ФЕЛИКС! Он упал на колени прямо у края могилы, хватаясь руками за мокрую землю, пытаясь помешать рабочим. Его крики разрывали тишину кладбища, от них сжималось сердце у всех, кто стоял рядом. — ДЖИСОН! — Минхо рванулся к нему, но Джисон отбивался, не слыша никого, не видя ничего, кроме этого страшного, чёрного провала, который забирал его лучшего друга. — ДЖИСОН, ПРЕКРАТИ! — НЕТ! — Джисон рыдал так, что его тело сотрясалось от всхлипов. — ОН НЕ МОГ УЙТИ! ОН ЖДАЛ РЕБЁНКА! ОН ТАК ЖДАЛ! ОН ЛЮБИЛ ЕГО! ОН ЛЮБИЛ ВСЕХ! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ?! Минхо схватил его за плечи, пытаясь оторвать от земли, но Джисон вцепился в край могилы так, что побелели пальцы. Его колени промокли, лицо было залито слезами и грязью. — Он не хотел умирать... — шептал он уже не криком, а каким-то страшным, надорванным голосом. — Он так боялся... Он говорил мне... Он говорил, что боится рожать... Но я сказал, что всё будет хорошо... Я обещал ему, что всё будет хорошо... Минхо, не выдержав, дёрнул его на себя, отрывая от могилы, и прижал к себе, не давая вырваться. Джисон бился в его руках, царапался, кричал, пока голос не сорвался и не остались только хриплые, беззвучные рыдания. — Уведи его, — тихо сказал Хёнджин, не оборачиваясь. Он смотрел на гроб, который уже скрылся в земле, и чувствовал, как что-то в нём ломается окончательно и бесповоротно. Минхо кивнул, подхватил обмякшего, обессилевшего Джисона на руки и понёс прочь с кладбища. Джисон уже не сопротивлялся — он просто смотрел на удаляющуюся могилу мутными, ничего не видящими глазами, и по его лицу всё текли слёзы. Хёнджин остался один. Он подошёл ближе, взял горсть земли и бросил её вниз. Комок глухо стукнул о деревянную крышку. — Прости, — сказал он одними губами. — Прости, что не уберёг. Прости, что не был рядом. Я обещаю тебе, я выращу его. Я сделаю его счастливым. Ради тебя. Он постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл к выходу, где его ждал Минхо с ребёнком на руках и обессиленный, тихо плачущий Джисон, которого пришлось усадить в машину, потому что он не мог стоять на ногах. Всю дорогу домой Джисон молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу, и только по его плечам, которые мелко дрожали, было видно, что он не перестал плакать. А Хёнджин сидел рядом, держа на руках спящего Чон Джу, и смотрел на уходящий за горизонт серый мартовский день. Феликса больше не было. Но остался он. И ради него нужно было жить дальше. Спустя год. 20 марта 2027 года. Кладбище элитного района Сеула Хёнджин стоял у мраморной плиты, на которой было высечено имя: Ли Феликс. 15.09.2009 — 20.03.2026. Спи спокойно, наш ангел. Рядом с ним стоял малыш — уже не крошечный свёрток, а годовалый крепыш в тёплом комбинезончике, с пушистыми бело-золотистыми волосами, которые вились точно так же, как у Феликса, с теми же веснушками на носу и голубыми глазами, разрезанными чуть шире — хёнджиновский разрез. Малыш держал в руке одуванчик и с интересом рассматривал надгробие. — Папа, — позвал он. — Кто там? — он ещё плохо говорил, но это слово выучил твёрдо. — Там... — Хёнджин сглотнул комок в горле. — Там твой другой папа, малыш. Тот, который тебя родил. Он очень тебя любил. — Любил? — малыш нахмурился. — А почему он не с нами? — Он теперь на небе, — тихо сказал Хёнджин. — Смотрит на нас и радуется, какой ты красивый и умный. Он взял сына на руки, прижал к себе и заговорил, глядя на могильную плиту: — Привет, Феликс. Как ты там? Я надеюсь, тебе хорошо. Твоя маленькая копия меня очень радует. Он так сильно похож на тебя — те же веснушки, те же глазки, только разрез мой. Прошёл целый год с того дня, как тебя не стало. Я до сих пор вспоминаю, что был не рядом с тобой, когда ты нуждался во мне больше всего. Сидел на той дурацкой конференции, пока ты умирал в одиночестве. Прости меня. Голос его дрогнул, но он продолжил: — Джисон сходил с ума, когда узнал. Не верил, рыдал целую неделю. Потом Минхо привёл его на похороны, и он стоял тут на коленях, пока его силком не утащили. Сейчас у них всё хорошо — родилась двойня. Наш малыш любит бывать у них в гостях, называет Джисона «дядя Джи», а Минхо — «дядя Хо». Я сблизился с ними, приезжаю часто. Беру нашего мальчика в офис — он там буянит, веселится, точь-в-точь как ты когда-то. Дженни помогает мне, заботится о нас. Я безумно благодарен ей. И тебе, Феликс. За то, что ты был в моей жизни. За то, что подарил мне его. Он поцеловал малыша в макушку и замолчал. Ветер шелестел сухой травой, где-то вдалеке пели птицы. Весна вступала в свои права. — Я назвал его Чон Джу, — добавил Хёнджин. — Ты бы видел, как он улыбается. Точь-в-точь как ты. Я люблю вас обоих. Всегда буду любить. Он положил цветы на могилу, постоял ещё минуту и, прижимая к себе сына, пошёл к выходу. Малыш оглядывался, махал рукой невидимому папе на небе, и Хёнджин улыбался сквозь слёзы. Спустя три года. POV Хван Хёнджин. Наша новая жизнь Чон Джу — это ураган. Маленький, белобрысый, с веснушками на носу и голубыми глазами, которые смотрят на мир с таким любопытством, что у меня каждый раз сжимается сердце. Он — точная копия Феликса. Та же улыбка до ушей, тот же звонкий смех, те же непослушные пряди, которые вечно лезут в глаза. Только характер — мой. Упрямый, настойчивый, не терпящий слова «нет». Три года прошло. Три года без него. Я научился жить с этой болью — она никуда не ушла, просто стала частью меня, как дыхание, как сердцебиение. Но ради Чон Джу я улыбаюсь. Ради него я встаю по утрам. Ради него я стал тем, кем никогда не думал, что смогу быть — отцом. Будни. Утро. Ад под названием «садик» Понедельник, 7:15. Будильник орёт как резаный. Я открываю один глаз, потом второй. Тело помнит, что нужно вставать, но разум умоляет дать ему ещё пять минут. — Па-а-а-а-па! — доносится из коридора. Я не успеваю даже сесть, как дверь моей спальни распахивается с такой силой, что, кажется, сейчас сорвётся с петель. На пороге стоит Чон Джу. Сонный, взлохмаченный, в пижаме с динозаврами, которая вечно сползает с одного плеча. Его глаза ещё слипаются, но он уже полон решимости. — Папа, вставай! Я не хочу в садик! — Доброе утро, малыш, — хриплю я, пытаясь придать голосу бодрости. — Иди сюда. Он подбегает и забирается на кровать, тут же зарываясь носом мне под бок. Я обнимаю его, чувствуя, как маленькое тельце расслабляется в моих руках. — Не хочу в садик, — бубнит он мне в футболку. — А что ты хочешь? — Хочу спать. С тобой. И смотреть мультики. И есть клубнику. И чтобы ты никуда не уходил. Я вздыхаю. Разговор один и тот же каждое утро уже полгода. Но я знаю: стоит мне сказать «хорошо, оставайся дома», как через час он начнёт ныть, что скучно и почему его не отвезли к друзьям. — Давай так, — говорю я, садясь и усаживая его к себе на колени. — Ты идёшь в садик, а вечером мы едим твою любимую пиццу. — С ананасом? — С ананасом. — И смотрим «Холодное сердце»? — Смотрим. — И ты не будешь работать? — Не буду. Он задумчиво смотрит на меня, оценивая, насколько я серьёзен. Потом вздыхает с такой обречённостью, будто ему не четыре, а все сорок. — Ладно, — говорит он. — Но пиццу большую. Подъём в садик — это всегда квест. Чон Джу умеет растягивать утренние сборы на часы. Сначала он не может найти носки. Потом выясняется, что вчерашний динозавр «остался в садике и теперь ему грустно одному». Потом он вспоминает, что не покормил рыбок (рыбок у нас нет). Потом садится на пол и заявляет, что «ноги не идут». Я терпелив. Я научился терпению за эти три года. Я беру его на руки, несу в ванную, умываю, чищу зубы, одеваю. Он болтает без остановки — про вчерашний мультик, про то, что Саша в группе сказал, что у него самая красивая машинка, а это неправда, потому что у Чон Джу машинка лучше, и вообще Саша ещё маленький. — Вы с ним одного возраста, — напоминаю я. — Нет, я старше. Я родился 20 марта, а он — 5 апреля. — Разница в две недели. — Значит, я старше, — твёрдо заявляет он, и я сдаюсь. В садик мы опаздываем. Всегда. Воспитательница уже привыкла и только улыбается, когда я ввожу в группу взъерошенного, но уже бодрого Чон Джу. — Папа, ты меня заберёшь? — Конечно. — Обещаешь? — Обещаю. Он чмокает меня в щёку и убегает к друзьям, даже не оглянувшись. А я стою в дверях и смотрю ему вслед, и сердце сжимается от любви. Выходные. Мой личный будильник Суббота, 9:00. Я сплю. Настоящий, глубокий, заслуженный сон. В будние дни я встаю в полшестого, чтобы успеть на работу, но в выходные позволяю себе роскошь поваляться подольше. Но не с Чон Джу. Я чувствую его раньше, чем слышу. Маленькие ладошки на моём лице, тёплое дыхание, смех. — Папа! Папа, просыпайся! Я открываю глаза. Надо мной нависает моё счастье — улыбающийся, уже одетый (как ему это удаётся?), с мокрыми после умывания волосами и ясными глазами. — Который час? — хриплю я. — Девять! Уже девять, папа! А Дженни ушла и сказала, что ты сегодня мне приготовишь завтрак! Я пытаюсь сообразить, что происходит. Дженни ушла? Точно, она просилась сегодня на рынок. И, видимо, успела накормить Чон Джу, пока я спал. — Дженни тебя покормила? — спрашиваю я, уже зная ответ. — Да, я уже поел. Но ты обещал блинчики! — он начинает прыгать на кровати. — С клубникой! И с шоколадом! Я смотрю на этого маленького энерджайзера и понимаю, что доспать не удастся. Но вместо раздражения чувствую только тепло. Он такой живой. Такой настоящий. И так похож на Феликса, когда тот тоже любил вскакивать раньше всех и требовать завтрак. — Иди сюда, — говорю я, хватая его за руку и притягивая к себе. — Папа, нет! — визжит он, пытаясь вырваться. — Блинчики! Но я уже укрыл нас обоих одеялом, прижал его к себе и закрыл глаза. — Давай ещё немного поспим. Пять минут. — Не-е-ет! — возмущается он, дрыгая ногами. — Папа, ты обещал! Па-а-а-па! Я не открываю глаз. Чон Джу дрыгается ещё минуту, потом затихает. Я чувствую, как он прижимается ко мне, его дыхание выравнивается. — Папа, — шепчет он. — Мгм? — А мама тоже любил спать по утрам? Я открываю глаза. Он смотрит на меня серьёзно, и в его взгляде столько детской мудрости, что у меня перехватывает дыхание. — Твой другой папа, — поправляю я мягко. — Он… да, он любил спать. И его было очень трудно будить. Как тебя в будни. — Я не трудно бужусь! — обижается Чон Джу. — Трудно, — улыбаюсь я. — Ты ворчишь, прячешься под одеяло и говоришь «ещё пять минуточек». Он задумывается, потом нехотя кивает. — Ладно. Но блинчики всё равно будут? Вместо ответа я встаю, беру его на руки и несу на кухню. Он обнимает меня за шею и болтает ногами, рассказывая, что сегодня они с Дженни строили замок из конструктора, а потом он нашёл в саду жука и хотел его накормить, но жук убежал, а потом он вспомнил, что у нас есть клубника, и решил, что блинчики — это хорошая идея. Я слушаю его и понимаю: вот оно. Счастье. Оно не такое, каким я его представлял. Оно другое. Оно пришло через боль и потерю. Но оно есть. Подготовка к школе. Моя маленькая система Чон Джу подрастал. Когда ему исполнилось четыре, я начал задумываться о школе. Не о садике, а о настоящей, большой школе, куда он пойдёт через два года. Я хотел, чтобы ему там было легко. Чтобы он не боялся. Чтобы учился с интересом, а не из-под палки. Я вспомнил, как сам ненавидел зубрёжку в детстве. Как учителя заставляли заучивать то, что казалось бессмысленным. Я не хотел этого для своего сына. Система родилась случайно. Чон Джу, как всегда, приехал со мной в офис (он обожает офис, там много кнопок и большие окна). Я работал над отчётом, а он сидел на ковре и раскрашивал картинки. В какой-то момент он подбежал ко мне с фломастером и ткнул им в монитор. — Папа, это какой цвет? Я посмотрел на экран. Там был график продаж, раскрашенный в несколько цветов. — Красный, — сказал я. — А это? — он ткнул в синий. — Синий. — А это? Я вздохнул. Работа могла подождать. — А хочешь, я научу тебя их называть? — Хочу! И началось. Я брал чистый лист, рисовал круги разными цветами, а Чон Джу должен был сказать, какого они цвета. Сначала он путался, называл красный зелёным, а жёлтый оранжевым. Я не ругался. Я просто повторял. — Это красный. Повтори. — Красный. — Молодец. А это? — С-с-иний? — неуверенно тянул он. — Синий. Правильно. Он радовался каждому правильному ответу так, будто выиграл главный приз. И каждый раз требовал продолжения. — Ещё! Давай ещё! Так появилась наша игра. Каждый раз, когда он приезжал в офис, я уделял ему полчаса. Мы не просто учили цвета — мы играли. Я прятал по кабинету карточки, а он должен был их найти и назвать цвет. Я придумывал истории: «Красный дракон украл синюю принцессу, помоги её спасти — найди всё синее в комнате». Он носился по кабинету, выискивая синие предметы, и радостно кричал, когда находил. Потом добавились формы. Круг, квадрат, треугольник. Потом — цифры. Я не заставлял, не настаивал. Если он уставал или терял интерес, мы прекращали. Но он всегда просил ещё. — Папа, а сегодня мы будем играть? — Конечно. — В дракона? — В дракона. И мы играли. В моём кабинете, который когда-то был местом для важных переговоров и многомиллионных сделок, теперь пахло фломастерами, по полу были разбросаны карточки, а на столе стояла кружка с остатками какао, потому что Чон Джу любит пить какао, когда мы «учимся». Мои сотрудники привыкли. Секретарша всегда держит в столе печенье и сок. Охрана знает, что Чон Джу можно пропускать без очереди. Даже партнёры, которые приходят на переговоры, иногда застают нас за игрой и, к моему удивлению, никто не возражает. Наоборот, многие улыбаются, вспоминая своих детей. — У вас замечательный сын, господин Хван, — сказал как-то один из директоров, застав Чон Джу, который сидел у меня на коленях и старательно выводил буквы в тетради. — Спасибо, — ответил я, чувствуя, как гордость распирает грудь. — Весь в другого папу. Повзрослевший малыш Сейчас Чон Джу почти пять. Он ходит в старшую группу садика, знает все цвета, формы, цифры до двадцати и начал учить буквы. Он всё так же тяжело просыпается по будням и сам просыпается по выходным. Всё так же приходит ко мне в кровать и требует завтрак. Всё так же смеётся, прыгает, кричит «папа, смотри!» каждый раз, когда видит что-то интересное. Но теперь он может и сам поиграть. Я просыпаюсь иногда от того, что слышу его голос из детской — он разговаривает с игрушками, придумывает сценарии, спорит сам с собой. Я встаю, иду на кухню, готовлю кофе и смотрю в окно на сад, где Феликс когда-то любил сидеть с книгой. А потом Чон Джу вбегает на кухню, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, и кричит: — Папа! А я придумал! Сегодня мы будем играть в космос! Я — космонавт, а ты — инопланетянин! — А инопланетяне должны готовить завтрак? — спрашиваю я. — Должны! — твёрдо заявляет он. — Потому что космонавт голодный! Я смеюсь и ставлю перед ним тарелку с блинчиками. Клубничными. С шоколадом. Такими же, как любил Феликс. Чон Джу ест, рассказывая о своих планах на день, а я смотрю на него и думаю: «Феликс, ты бы гордился. Он такой же. Такой же светлый, такой же живой. Я обещаю тебе, я сделаю всё, чтобы он вырос счастливым. Ради тебя. Ради нас». Наш дом снова полон смеха. Благодаря Чон Джу. Этому неугомонному, трудноподъёмному по будням, но такому родному и любимому малышу, который каждое утро напоминает мне, что жизнь продолжается. Что она всё-таки прекрасна. Что любовь не умирает — она просто меняет форму. И я просыпаюсь. И улыбаюсь. И живу дальше. Ради него. Ради Феликса. Ради нас. Конец истории.