don't you know?

      Когда Иван соглашается на дурацкое пари от Суа, он не раздумывает ни секунды. Он набирает сообщение, жмёт «отправить» и, переведя телефон в режим «не беспокоить», отшвыривает его в сторону.       Тилл поймёт, что это шутка, — думает он. Тилл должен знать, как Иван его обожает, должен понимать, что Иван никогда не выбросит их отношения на свалку после всего, через что им пришлось пройти, чтобы оказаться там, где они есть сейчас.       Логически рассуждая, у Тилла не было ни единой причины верить сообщению Ивана. Это ведь Иван годами бегал за Тиллом, появляясь на каждой репетиции его группы и каждом ночном концерте. Это Иван всегда маячил перед глазами, забрасывая учебники по статистике, чтобы умчаться глубокой ночью с перекусом в студию к Тиллу, где тот корпел над нотами вместо того, чтобы спать. Он пробивался, втискивался в каждую щель жизни Тилла, сделал так, что тот просто не мог его игнорировать, как бы ни старался.       Потому что в этом-то и был весь смысл, да?       Иван хотел Тилла полностью, без остатка, хотел знать каждую ноту в его песнях, каждый произнесённый им слог, хотел видеть, как завиваются пряди его волос, когда Тилл заправлял их за ухо, хотел дышать и задыхаться от цитрусового аромата его одеколона, хотел вкусить и проглотить как его невинность, так и его порочность.       И даже когда Иван наконец получил возможность обнимать Тилла когда захочется, он всё равно по нему тосковал — тосковал по тому, кто уже и так принадлежал ему.       Впрочем, он не верил, что чувства Тилла могут сравниться с его собственными. В этом не было ничего плохого, ни капли. Иван знал, что Тилл любит сильно, но по-своему, что он любит Ивана с неуклюжестью молодого оленёнка, с заботой и осторожностью человека, которого уже предавали, — честным взглядом и сквернословным ртом, который только лает, но не кусает. Но разве могло это сравниться с его, Ивана, врождённой жаждой и голодом по самому существу Тилла?       Не должно было. Не могло.       Верно?       Но час спустя, когда Иван наконец проверяет телефон, его брови ползут вверх от длинной вереницы уведомлений от возлюбленного. [Тилл]: 14 пропущенных вызовов [Тилл]: чт [Тилл]: это шутка [Тилл]: скажи, что это шутка [Тилл]: Иван возьми трубку это не смешно [Тилл]: ты грёбаный ублюдок как ты мог как ты мог со мной так поступить ты вообще понимаешь [Тилл]: Возьми трубку! Иван! Пошёл ты [Тилл]: Где ты? Почему у тебя геолокация выключена? У тебя в это время нет пары Ты дома? [Тилл]: Клянусь богом Если ты тусуешься с этими придурками-качками… Это Марти? Ты опять с этим козлом? [Тилл]: Малыш, пожалуйста, где ты? Мне жаль Что бы я ни натворил, прости [Тилл]: Что мне сделать, чтобы все исправить? Я на всё готов Иван, пожалуйста, поверь мне [Тилл]: Где ты? Я хочу тебя увидеть Я не поверю, что всё кончено, пока не услышу это от тебя [Тилл]: Блять, у меня пара ещё не закончилась [Тилл]: Похуй, я уйду пораньше Я еду к тебе Чтоб ты был дома, мудила Отправлено 18:21 Прочитано 18:47       Иван моргает, осмысливая этот шквал сообщений. Он ещё не успевает подумать об ответе, как в его двери раздаётся быстрая, настойчивая серия ударов. Ивану даже не дали шанса открыть дверь, потому что тот, кто за ней, уже поворачивает ключ в замке.       Иван ни с кем не делит комнату в общежитии. А запасной ключ был только у одного человека.       Когда Тилл вваливается в дверь, с силой захлопнув её за собой, Иван застывает в шоке от его вида.       Подводка под глазами была размазана до ужаса, а сами глаза были пугающе-розовыми, словно Тилл долго и усердно их тёр. Его красные и обветренные губы были искуссаны до крови. Серые волосы, обычно безупречно уложенные, были наспех стянуты сзади резинкой — такой растрёпанный вид Тилл не осмелился бы показать никому за стенами своего дома. И он дрожал — от ярости или от страха, Иван не знал, но Тилл казался натянутой струной.       Как только их взгляды встретились, Тилл фыркает и оскаливается, словно раненый зверь. — Какого хуя, Иван?       Иван не знает, с чего начать. — Тилл…       Одного этого произнесённого слова достаточно, чтобы Тилл взорвался. — Я звонил тебе! — восклицает он. — Я звонил тебе кучу раз, а ты не брал трубку! И я писал! Я не мог до тебя дозвониться! Почему ты меня игнорировал? И… и зачем ты отправил это сообщение, а потом пропал? Ты правда со мной расстаёшься?!       У Ивана хватает совести выглядеть пристыженным. — Это было пари, — тихо говорит он, не в силах оторвать взгляд от огня, пылающего в зрачках Тилла. — Дурацкое пари. Я думал, ты сразу поймёшь.       Смех Тилла звучит сдавленно. — С чего бы? Ты отправил длиннющее сообщение, в котором объяснял, что разлюбил меня и что нам лучше расстаться сразу. В каком месте там было написано «шутка»? Ты что, не знаешь… — он замирает на мгновение, прежде чем продолжить. — Ты вообще понимаешь, что ты для меня значишь? Насколько ты мне нужен?       Услышав это, сознание Ивана будто обнуляется. Должно быть, это видно по его лицу, потому что Тилл бледнеет. — Не понимаешь, — медленно говорит он. — Ты… правда не понимаешь. Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто ты для меня, да? — Я знаю, что я тебе не безразличен, Тилл, — быстро отвечает Иван, хватая его холодные влажные руки и сжимая в своих. — Я знаю, что ты впустил меня в свою жизнь, позволил мне любить тебя, и я знаю, что ты позволил и себе полюбить меня. Я это знаю! — Позволил? — Тилл ищет в глазах Ивана ответ, которого там нет. — Иван. Иван… — голос Тилла умоляющий, полный надежды. — Мне не нужно было впускать тебя в мою жизнь. У тебя всегда было там место. У меня в груди… есть пространство, там… прямо перед сердцем… рассчитанное только на одного человека. Это место всегда было твоим, — Тилл прижимает руку Ивана к своей груди, чтобы тот почувствовал, как его сердце бьётся с безумной скоростью. — Единственное, что я тебе позволил, — так это разрушить мои стены и расширить это пространство, чтобы в нём поместился весь ты. Я не… не силен в словах, — признаётся Тилл, нервно отводя взгляд. — Я бы лучше спел о своих чувствах, чем высказал их вот так. Но ради тебя я скажу, — Тилл поднимает руки, крепко обхватывает ладонями лицо Ивана и смотрит ему прямо в глаза. — Я не просто люблю тебя. Я не просто хочу быть с тобой. Я хочу впитать тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовал, что никогда не будешь целым без меня. Я хочу, чтобы твоя первая и последняя мысль каждый день была обо мне. Я хочу, чтобы ты был одержим мной так же, как одержим тобой я. Ты не имеешь права уходить от меня. Ты не можешь меня оставить. Не можешь…       Оу.       Оу, — думает Иван.       Наступает момент, когда в комнате повисают одновременно и тишина, и музыка. Тишина, потому что никто из них не говорит. Музыка, потому что слова Тилла омывают их обоих, как реквием. Это окончательный приговор, конец начала и начало вечности — всё в одном.       Первые слова Ивана звучат приглушённо, он не хочет разрушать возникшую между ними иллюзию спокойствия. — Тот факт, что ты думаешь, что я когда-нибудь — когда-нибудь, — тебя брошу, Тилл, выше моего понимания, — Иван высвобождается из его рук, чтобы самому сделать шаг вперёд и обнять его, заполнив собой каждый миллиметр его личного пространства. — Я скорее умру, чем отпущу тебя. Я уже один раз попробовал тебя, и ничто не может сравниться с этой сладостью. Я твой, а ты — мой. Хорошо?       Тилл слегка отстраняется, задирает подбородок и сужает глаза. — Тогда убеди меня, — протягивает он. — Убеди меня, что ты принадлежишь мне. Убеди, что ты никуда не уйдёшь.       И в тот же миг воздух вокруг них электризуется, напрягается и дрожит. Два сердца бьются в такт барабанному ритму, ни одно не сбавляет темп.       Иван смотрит, как Тилл облизывает губы. Тилл смотрит, как темнеют глаза Ивана.       В конце концов, Иван чуть приподнимает уголки губ. Одной рукой он поднимает ногу Тилла, прижимая его бедро к своему, а другой — бережно обхватывает его подбородок. Он наклоняется ближе, прикрыв глаза, внимательно наблюдая, как взгляд Тилла скользит к его губам. Они в сантиметрах от точки невозврата, когда Иван внезапно останавливается и тихо смеётся. — У тебя завтра пара рано утром, — шепчет он.       Пальцы Тилла впиваются в волосы Ивана, резко наклоняя его голову. — Это уже мои проблемы, тупой качок. А теперь убеди меня.       И Иван не смеет ослушаться.