Моя девочка

      Очередной тяжёлый день в Министерстве магии подходил к концу. Но она уже привыкла к этому. Когда-то работа приносила радость, сейчас — лишь возможность немного отвлечься. Сколько это уже длится? Хотя... Совсем неважно.       Гермиона сидела за столом, заваленным кипами документов, и безуспешно пыталась сосредоточиться. Нужные слова расплывались перед глазами, зато в голове отчётливо слышались другие. До слёз родные.       — Ты в самом деле хочешь тратить время на эту чушь? Да ты шутишь! — Он стоит прямо перед её рабочим столом, скрестив руки на груди и всерьёз нахмурив брови. — Хватит отсиживать свою идеальную задницу на этом кресле. У меня для неё есть более интересные приключения!       Она не хотела этого. Хотела забыть и отпустить, но... Кажется, Гермиона была очень слабой. Слабее, чем он всегда считал.       Больше она не чувствовала тепла. Не было ярких прикосновений. Только лишь отголоски когда-то настоящих чувств.       Картинка, невероятно чёткая и как будто реальная, всплыла в сознании Гермионы:       Тео, прижимает её к стене прямо в этом самом кабинете, его рука — ловкая, требовательная — между её ног, а в ушах звон от бархатного шёпота: «Нас могут поймать, Грейнджер. Но мне так на это насрать!»       Она встряхнула головой, прогоняя наваждение. Больше нельзя думать о нём. Хватит!       В коридоре её догнал Роджер Сьюэлл, коллега из Отдела магического права.       — Гермиона, ты как? — спросил он с лёгкой заботой и улыбнулся.       — Всё в порядке, просто устала.       Она заставила себя улыбнуться в ответ. Но, кажется, вышло дерьмово.       — Может, выпьем кофе?       — Кто придумал эту гадость? — вещает Тео на всю маггловскую кофейню, когда Гермиона впервые приводит его туда. — Это что, кофейные похороны, раз его замуровали под тонну сливок?

      Тео признавал только чёрный кофе. Всё остальное считал выдумкой дьявола, не иначе.       — Я... Роджер, мне...       — Да я просто хотел поздравить тебя. Не каждый день кому-то удаётся протащить законопроект о правах домовых эльфов. Потрясающе!       — Да это мелочи, — замялась Гермиона, сильнее стискивая ремешок сумки. — Просто повезло.       — Нет, правда, я восхищён! — Роджер улыбнулся и подмигнул, а она заметила кусочек укропа между его зубами.       — Я просто делаю то, что должна.       Ей было очень неуютно. Роджер хороший человек. Правильный, надёжный. Но сама мысль о том, что она могла бы с ним… Гермиона передёрнула плечами и слегка фыркнула.       — Вспомнила что-то смешное? — Роджер выгнул бровь, слегка приподняв уголки рта.       Они лежат на полу возле поваленной ёлки и смеются. Гермиона хохочет так, что уже начинают болеть мышцы живота, но никак не может успокоиться. Рядом заливается Тео, раскрасневшийся, мокрый от пота. Самый прекрасный из всех.       — Ерунда… одну глупость, — ответила она, пытаясь отогнать образ Нотта из головы.       Глупость.       Когда-то они с ним не могли провести и дня без смеха и споров — яростных, горячих, после которых следовали такие же яростные примирения. Теперь же оба просто... существовали. Не вместе.       — Гермиона?       Она вздрогнула. Роджер смотрел на неё с лёгким беспокойством.       — Прости, я задумалась.       — Всё в порядке? — Его рука осторожно коснулась её пальцев.       Тео проводит рукой по её лицу, смахивая слезинку, и укрывает в своих объятиях.       — Я убью его, слышишь? — Она что-то отрицательно шепчет ему в плечо, но он даже не думает слушать. — Я прикончу этого гада, что посмел обидеть мою девочку.       — Всё в порядке. — Она, слегка смутившись, отдёрнула руку. — Мне пора, Роджер. Извини.       Он кивнул с понимающей улыбкой, и Гермиона поспешила прочь.       Снег кружил в темноте, когда она выбежала на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие. Гермиона остановилась, запрокинула голову и позволила снежинкам таять на лице, как будто они могли смыть всю эту тоску и пустоту внутри. Какая же идиотка!       Ни криков. Ни мата. Ни оскорблений. Она не видит его лица, но слышит прерывистое дыхание. Больно. Очень больно осознавать, что вы не должны. Что ваши прямые идут параллельно, не имея ни малейшей возможности соприкоснуться. Но она не может это принять. Не сейчас. Никогда.       Снег хрустел под ногами. Где-то вдали завыл ветер.       А Гермиона медленно шла по пустой улице, понимая одну простую вещь: она не знает, как его отпустить.

***

      Дверь захлопывается за спиной с глухим стуком. Гермиона морщится — слишком громкий звук в этой гнетущей тишине. Она застывает в прихожей, вдыхая знакомый запах дома.       Сердце сходит с ума, бешено и громко стуча за рёбрами. Она замирает на пороге, вжавшись спиной в холодную деревянную дверь.       Он здесь. Он. Здесь.       Гермиона боится пошевелиться. Почему сегодня? Нет, пожалуйста, пусть будет не сегодня! Она не готова.       Тео не выходит. Не зовёт. Наверное, тоже волнуется.       В тишине прихожей стоит такая же напряжённая пустота, как и в ней самой. В       голове мелькает мысль просто уйти. Если разговор не состоится, значит ничего не будет кончено. Но…       Проходит вечность, прежде чем Гермиона отталкивается от стены и, как лунатик, ковыляет по коридору.       — Я всегда буду любить тебя, моя девочка, — шептал Тео прямо ей в ухо, накручивая длинные волнистые пряди на палец. — Ты та самая… Ты — та самая…       В душе — огромная дыра, выжженная подлой реальностью. Предательские воспоминания, словно черви после дождя, вылезают наружу и бьют, бьют, бьют. Сильно. Очень больно.       Спальня. Из-под двери сочится тонкая, еле заметная полоска света. Сердце колотится неистово, сумасшедше, одержимо, готовое в любой момент пробить рёбра и ускакать к человеку, который живёт там уже очень давно. Гермионе страшно. Слишком страшно того, что будет.       — В следующем году поедем к морю, — улыбался Тео, когда они шли за руку по морозным лондонским улицам. — Как давно ты была на море?       Лишь настольная лампа.       Тео стоит у окна, рассматривает снег, падающий на промёрзшую землю. Его силуэт, такой родной и такой далёкий, кажется невероятно уместным в этой комнате. Теодору идёт эта комната. Будто бы он создан для её спальни. Но… увы.       Он не оборачивается, даже когда Гермиона делает шаг внутрь.       — Я не знаю, что сказать.       Низкий, простуженный голос. Наверное, Тео слишком долго гулял на морозе, решаясь прийти. Должно быть, ему гораздо тяжелее.       — Я тоже, — её собственный голос звучит отчего-то также хрипло.       Тео медленно поворачивается. В полумраке он — обычно такой красивый — выглядит невероятно постаревшим: тени под глазами кажутся синяками, а на губах больше нет улыбки. А ведь казалось, что она просто не способна сойти с его лица. Он смотрит прямо на Гермиону, а она не может отлепить от него взгляда. Запоминает. Каждую морщинку, каждую родинку, длину ресниц и шрам над бровью. Чтобы никогда не забывать.       — Гермиона, я… — Один короткий шаг навстречу. Будто больше нельзя. Будто за большее теперь осудят. — Мне жаль...       — Мне жаль, моя девочка, — Тео, который несколько скептически относился к маггловским изобретениям, редко звонил ей по телефону, — но я совершил кулинарное надругательство над курицей, поэтому ужинаем в ресторане. Заеду в семь.       Гермиона подходит ближе, медленно, будто боится, что от любого резкого движения он может просто раствориться.       — Мы оба знаем, почему ты здесь, — шепчет она. — И оба знаем, почему уйдёшь.       Тео закрывает глаза, сильно сжав веки. Секунда, две, три. Но слёзы всё же прорывают оборону. Гермиона видит их блеск в свете яркой луны за окном.       — Шестнадцать недель, — выдыхает он слова, которые кирпичными блоками падают между ними, как по волшебству складываясь в огромную стену. — Я был там. Это… это уже всё.       Гермиона сглатывает вязкую слюну. Она всё понимает. Головой понимает. Ребёнок. Будущее. Но её сердце, израненное, эгоистичное сердце, вопит от боли.       — Я знаю. — Она старается говорить чуть более уверено. Выходит отвратно. Тёплые слёзы текут по лицу, даже не пытаясь принести облегчения. — Я знаю. Просто... просто мне больно. Очень.       Тео всё же осмеливается и делает несколько шагов к ней, приподнимая руку, чтобы прикоснуться к лицу, но замирает в сантиметре от кожи. Гермиона видит, насколько сильно дрожат его пальцы.       — Я люблю тебя, — отчаяние сквозит в каждом звуке, в каждом взгляде, в каждой частице выпущенного на волю дыхания, — моя девочка.       Он плачет. Впервые. Искренне. Гермиона видит, как он разбит. И в этот момент любит его ещё сильнее. У них больше нет будущего, которое было столь реально ещё неделю назад. Когда они ничего не знали. Когда бывшая жена ещё не...       

***

      Он не ушёл в ту ночь. Остался, обняв так крепко, будто хотел вдавить в себя, сделать своей частью, чтобы потом носить повсюду.       Гермиона дышала как сумасшедшая. Надышаться. Надышатьсянадышатьсянадышаться.       Ничего не говорили, но не расцепляли объятий, впитывая тепло, которого больше не будет. Это была их последняя черта. Их «до конца».       А наутро, ещё даже не открыв глаза, Гермиона почувствовала — его нет.       Теодора Нотта больше не было в её жизни.       Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и мысленно повторяла слова, которые её уничтожали, но также собирали по кускам вновь и вновь:       Моя девочка.