Похи(хи)щение Горо Маджимы

Холодно. Я переминаюсь с ноги на ногу, затягиваюсь горьким дымом и передаю тебе сигарету. Эта уже третья. Прошло два часа и пятнадцать минут, а от нашей цели ни слуху, ни духу. Не знаю, каким особенным пойлом задабривают членов якудзы в барах, но, видимо, таким, после которого не торопишься уходить. — Как думаешь, какой будет на этот раз? — ты протягиваешь мне сигарету, не сводя глаз с непоколебимой двери через дорогу. Когда мы на задании, курим всегда так — чтоб оставаться на чеку, да и никотина так меньше попадает в кровь. Всё-таки долгие часы, наполненные скукой, разговорами не о чём и, разумеется, дымом – основная часть нашей работы. — Такой же, как обычно, — недовольно фыркаю я. Каждый раз нам дают описание цели, и каждый раз нам попадается рядовой напыщенный петух в броском дешёвом костюме, ничем не отличающийся от предыдущего. — Ну, допустим, у этого на глаз меньше обычного. — Говорят, он больной на голову. Танто из рук не выпускает, — твоё лицо спокойно, но в голосе улавливается волнение. Стоит понять. Речь идёт о крупных деньгах и о ещё более крупной рыбёшке. Мы проворачивали такое сотню раз, но обычно за мелочь и обычно из-за желания клиента проучить несносного коллегу, либо отомстить неверному партнёру. С якудзой мы связываемся редко, а с верхним эшелоном — вообще в первый раз. Но отказаться от лёгкой наживки в сумме десяти миллионов было невозможно. — Ещё говорят, что рубашку он носит раз в год, и то по праздникам. Мало ли какие бывают слухи, — говорю-то я уверенно, а сама начинаю переживать: а вдруг в этот раз мы и вправду переоценили свои силы и не понимаем, с кем связались? — Скорей бы он уже. А то ноги замёрзли, —гусиная кожа мелькает из дыр твоих сетчатых колготок, и от одного только вида дрожь пробирает и меня. С той блестящей ткани, что на нас надета, вряд ли можно сшить даже одно приличное платье, но работает эта приманка в девяносто-девяти процентах случаев, поэтому рисковать ради комфорта мы не стали. Вот только сегодня мы сияем даже ярче, чем неоновый свет над нашими головами: ты словно красная гирлянда, а я — фиолетовый дождик, идеально дополняющий наш безвкусный новогодний декор. — Кстати, а почему со стразами? — спрашиваю я. Всё-таки ты выбирала сегодняшние прикиды. —Ну, я просто подумала… Может захочет молодость вспомнить. В восьмидесятых такое, кажись, было в ходу. Твои пальцы разжимаются, и сигарета падает, разбиваясь об пол. Не успевает тлеющая искра исчезнуть под твоим каблуком, как дверь бара распахивается, выпуская в холодную ночь клочок оранжевого света, обрывок пьяной беседы и... его. Обрамлённый косяком, он выглядит точно так же, как на фотографии, присланной нам анонимным заказчиком вместе с пачкой денег: первые два миллиона сразу, остальные восемь после того, как выполним задание. Невзирая на сутулую спину, он выше меня на голову, а тебя на две с половиной; его худое, бледное лицо с впалыми щеками и острыми скулами разрезано наискось повязкой, скрывающей то место, где должен был быть левый глаз. Мой взгляд скользит ниже, и твои переживания больше не кажутся пустым поводом для забавы: это даже не мафиозник, а дикарь, груда мышц, покрытая устрашающими тату и закутанная в чужую кожу, словно недавно содранную со спин диких животных. Он движется развязно, почти бесцельно, как человек, который знает, что ему нечего бояться, слегка пошатываясь от воздействия алкоголя; проходящие мимо люди расступаются, отходя как можно дальше, словно воды красного моря, но нам-то нужно подойти поближе к этому треклятому Моисею... Страх сковывает мои движения, стопорит реакцию, но твоя рука обнадеживающе касается плеча, а тело реагирует на твой шёпот: — Идём, пока он не скрылся. Я ковыляю вслед, внезапно забыв, как ходить на каблуках, пока ты уверенно шагаешь впереди, словно огненно-красный факел, освещающий путь. Десять метров до цели, пять, два, и вот ты сокращаешь дистанцию до нуля. Протиснувшись между припаркованным рядом минивэном и нашим дикарём, чей скальп мы надеемся раздобыть ради наживы, ты останавливаешься прямо перед ним, чуть ли не вписываясь в его оголённую, пёструю от тату грудь. — Эй, красавчик, не хочешь повеселиться со мной в отеле? — ты надуваешь губы и хлопаешь накрашенными угольно-черными ресницами, заглядывая ему прямо в лицо. С такого расстояния ты наверняка слышишь запах выпитого им виски, от которого даже на мертвенно-белом полотне его лица проступили пунцовые пятна — возможно, ты даже ощущаешь тепло, исходящее от его кожи. Как я уже сказала, трюк с непристойными платьями и бесстыжим флиртом работает в девяносто-девяти процентах случаев. Но, как вскоре выяснится, от Горо Маджимы не стоит ожидать типичного, заурядного поведения. Возможно, он на него вовсе неспособен. — Извини, детка, я не любитель отелей, — говорит он так же развязно, как разгуливает по улицам Камурочо. —  Да и я уже достаточно повеселился в баре. Его руки, быть может, и отмахиваются от тебя, но единственный глаз невольно цепляется за твою обнажённую кожу, промелькивающую из-под мало что скрывающего блестящего платья и меж штрихов твоих пленительных колгот. А вдруг ещё не поздно передумать, поддавший первозданному зову соблазна? Но, невзирая на приподнятый градус омывающей его пульсирующие виски и разрумянившиеся щёки крови, Маджиме удаётся перебороть в себе клыкастый и извилистый, как он сам, животный инстинкт. Он делает шаткий, нетвёрдый шаг в сторону, храбро пытаясь выбраться из сковавших его пут искушения. К сожалению, без пут сегодня не обойдётся. Пока ты преграждаешь ему дорогу, я подлетаю сзади, запрыгиваю на него, как какой-нибудь приставучий кровосос, и сую ему под нос пропитанный хлороформом платок. Должна признать, даже для пьяного, реагирует он ошеломительно быстро: почуяв резкий запах опасности, он старается сбросить меня через плечо, но я держусь изо всей мочи, невзирая на его попытки вырваться, плотно стискивая между пальцев грубую ткань его нелепого пиджака. Наша короткая схватка оканчивается в считанные секунды: наркота наконец-то начинает действовать, и Маджима рушится на пол, как мешок с картошкой, вписываясь розовой щекой прямо в тротуар, пока я невредимо приземляюсь на лапы, как самодовольная кошка, одержавшая победу над собакой. Но должна признать: если б пойла в его крови было хоть на грамм меньше, всё могло бы кончиться гораздо хуже. Нам повезло, что один только вид Маджимы распугал весь народ, словно по команде освободив половину улицы для проведения наших незаконных, но очень высокооплачиваемых делишек. Мы не теряем ни секунды: ты открываешь дверь нашего минивэна (а он был именно наш) и просовываешь руки подмышки бессознательному бедолаге, пока я отработанным движением хватаю его за ноги. Хоть тянем мы и изо всех сил, кряхтя и тужась, стараясь забросить его безжизненное тело в автомобиль, его бедный висок и скула всё равно умудряются прокатиться по асфальту, прежде чем нам это наконец-то удаётся. — Он, ведь, такой тощий, зараза, а весит будто тонну! — выдаёшь ты, пытаясь отдышаться после наших упорных усилий. Уже через десять секунд, мы заскакиваем в минивэн и поспешно скрываемся с места преступления.

…

Сложив руки на груди и наклонив головы на двадцать пять градусов, чтобы получше изучить его спящее выражение лица, мы стоим над ним, как парочка экспертов, готовящихся вынести вердикт. Перед нами образец: один легендарный известный всему городу мафиозник со связанными за спинкой стула руками, на неопределённое время находящийся в полном отрубе. Скула со слепой стороны рассечена красной линией, а на виске синеет пятно, где его поцеловал ревнивый любовник-тротуар, наверняка хорошо ему знакомый из-за постоянных ночных схваткой с другими бандитами Камурочо. Сырой воздух склада, куда мы его привезли для передачи заказчику, кажется, никак не способствует его пробуждению, отчего мы и расхрабрились, решив поглядеть на эту морду поближе. — Сколько раз о нём ни слышала, все говорят, что у него та ещё рожа, — начинаешь ты, щуря глаза и присматриваясь. — Но, знаешь… — Что-то в нём есть, да? — бросаю я, не сдерживавшись, и тут же сожалею об этом. Я пялю в пол, ожидая натиска твоих насмешек и саркастичных комментариев. Но, к моему удивление, никаких комментариев не следует — совсем никаких — лишь чрезвычайно громкое молчание единодушного согласия. Ну а что, может, он и урод, когда обнажает свой мерзкий звероподобный оскал, когда из его пасти вырывается смех полоумной гиены — но пока он спит, на его лице царит почти полное, сладкое умиротворение, ласково смягчая угловатые черты его лица, за исключением нестираемой хмурой полоски между бровей. Ну и конечно, совру, если не признаюсь, что мои глаза то и дело невольно соскальзывали с его лица вниз по накаченной, разноцветной груди, чтобы бегло насладиться видом ниже. Натянутые мышцы его чётко высеченного пресса притягивали мой взгляд, как магнит, разливая тёплое чувство смутной нужды по моим венам. Ты поворачиваешь ко мне голову и подлавливаешь меня до того, как я успеваю стереть с лица дурацкую, похотливую ухмылку. — Переспала бы с ним, да? — издеваешься ты, но я слышу в твоём голосе нотку одобрения, которая заставляет меня отреагировать. — Возможно… — говорю я неопределённо. — А ты? Ты притворяешься, будто задумалась, хотя ответ давно написан на твоём лице. — Я бы да, — признаёшь ты наконец. — А если б это было недёшево? — спрашиваю я. — Сколько б ты отдала? — Ой, брось, не настолько сильно мне нужен этот хмырь, — протестуешь ты. — Плюс, вроде бы обычно за такие утехи платят мужики. Я закатываю глаза, а затем устремляю комично вопросительный взгляд в твою сторону, словно вызов, давая тебе понять, что меня не проведёшь. Мы обе знаем, что нашей с тобой похоти нет предела. Быть может, мир и построен так, как ты описываешь, но мы обе знаем, что если бы его создали женщины, то всё было бы наоборот. — За миллион бы переспала? — Да. — А за два? — Ага… — Три? В итоге, мы сходимся на восьми миллионах: ни больше, ни меньше. Какая ирония: ведь это почти та же самая цена, что выставил за него заказчик. Даже обидно как-то: я слышала, что членов якудзы, особенно тех, кто успел отхватить себе высокое звание и помпезное прозвище, выкупали и за миллиарды. А мы зажали ему даже несчастную десятку. — Давай как заберём наши деньги, сразу пойдём в хост-клуб, — предлагаешь ты, и я выражаю одобрение бодрым кивком. Всё-таки, со спящим мужиком не пофлиртуешь, а лишнюю энергию после успешно проведённой аферы выплеснуть как-то надо. Инструкции чётко гласили, что наше длительное присутствие на складе необязательно — наша работа окончена, как только привяжем его к стулу. Оставшиеся восемь миллионов должны быть в ящике у выхода. В предвкушении вечерних утех, воображение прорисовывает череду волнительных сцен, одна ярче другой, а всё потому что с каждой новой идеей я всё глубже утопаю в своих пушисто-облачных мыслях и всё сильнее отдаляюсь от холодной и сырой реальности: наши любимые хосты встречают нас у входа в клуб с распростёртыми объятиями, целуют тяжёлые перстни (которыми мы только что обзавелись в Le Marché), отягощающие наши хрупкие пальцы, ведут нас через залу, как королев; на лестнице нам кланяется одетый в одни лишь брюки и галстук-бабочку Казуки-сан, а на сцене на пилоне проворно крутится ещё менее пристойно одетый Юя-кун… А в Stardust вообще есть пилон? Мои фантазии внезапно рушатся, как карточный домик, сдутый чьим-то старческим кряхтением… Внезапно я понимаю, что этот звук настоящий и что доносится он прямо из-за наших спин. — За что вы меня так, дамы? За то, что я не согласился пойти с вами в отель? Женщины бывают так мстительны! — отрывистый голос то взвивается на октаву вверх, то падает на полтона вниз чуть ли не на каждом слоге. Как в фильме ужасов, мы медленно оборачиваемся назад, чтобы встретиться лицом к лицу с издающим эти похожие на человеческие звуки чудовищем. На лице нашего монстра запечатлено нечто, похожее на раскаяние. — Да я бы с удовольствием, правда, просто я давно уже не… того… Он надеялся выразить недоговоренную мысль непристойным жестом рук, но вместо этого лишь несуразно покачнулся на стуле, понимая, что с обвивающими его запястья верёвками даже его змееподобному телу так просто не совладать. Мы значительно переглядываемся. С жертвами наших афер говорить у нас с тобой не заведено — как-то это даже неприлично, — но выслушивать их, особенно, когда они выдают такую интересную информацию, нам никто не запрещал. — Может, мы можем как-то договориться, дамы? — скрипит он и обнажает искривлённый полу-оскал. Умоляющий щенячий глаз отчаянно мечется между нашими лицами, надеясь найти в них сострадание, или, быть может, соразмерный с его просьбой слепой и нецензурный животный инстинкт. Кажется, я была неправа. Этот противный голос, кривая ухмылка, воодушевлённый развязный хаос его поведения… По-моему, всё это идёт ему больше, чем неподвижная тишь глухих сновидений. Да ещё и эта разбитая, покрытая синяками и ссадинами морда… Безупречно гладкая белая кожа его шеи и живота будто так и требует кроваво-ярких красок, как незаконченное произведение искусства, напрашиваясь, чтоб её осыпали укусами и царапинами женских ногтей. Полностью входя в роль пары заговорщиц, мы отворачиваемся от него и начинаем вести переговоры церемонным шёпотом. «Слушай, ну мы ведь и так собирались потратить эти восемь миллионов на хост-клуб…», «Да и кто сказал, что мы не можем смыться с деньгами из ящика после того, как отпустим его?», «А нужно ли вообще отпускать?.. Кажется, ему вполне удобно на этом стуле…». Сошлись на том, что испытаем на себе, насколько старательно он сможет выполнить свою часть сделки, а там решим, стоит ли эта выходка восемь миллионов йен или не стоит. Струсив, я подталкиваю тебя в сторону пленника, насильно заставляя тебя пойти первой. Ты бросаешь мне вполне заслуженный язвительный взгляд через плечо. Тем не менее, расхрабрившись, ты уверенно движешься прямо в логово заточённого, но вряд ли усмирённого нами хищного зверя. Дерзко перебрасывая ноги, облепленные ничего не скрывающей сеткой, по обе стороны его бёдер, ты приземляешься ему на колени. Закидывая руки за его шею, ты прилегаешь вплотную к его пробудившемуся и уже разгорячённому телу, готовая разделить его жар. Ваши лица находятся так близко, что ваше дыхание сразу же сплетается в едином нетерпеливом ритме. Уголки твоих губ кокетливо подпрыгивают вверх, и ты наклоняешься ближе, позволяя ему поцеловать твою ехидную улыбку. Сначала он движется неловко, скованно; его сухие, наждачные губы пытаются найти правильный подход к твоим, и, по всей видимости, ему быстро удаётся набрать обороты — в считанные секунды, твои бёдра подаются вперёд, а прежде расслабленные пальцы зарываются в колючее полотно волос на его затылке, периодически поглаживая незащищённую шею. Он тоже явно входит во вкус, невзирая на ситуацию, а возможно именно, потому что угодить нам становится для него вопросом жизни и смерти. Ослеплённый страстью, его теперь уже смягчённые от практики губы то и дело теряют твои и небрежно ищут их по всему лицу, лаская щёки, ямочку над ртом, подбородок. Как только твои пальцы запутываются в его блестяще-смоляных волосах на макушке, норовя вырвать копну при следующем же особо буйном рывке, я хватаю тебя подмышки и стягиваю с его колен. Маджима выглядит как ребёнок, у которого только что отобрали конфету. — Всё, хорош, — приказываю я, из соображений, что его способности ты уже оценила. — Я тоже хочу. Ты принимаешь мой незамысловатый аргумент и уступаешь мне место на самом интересном аттракционе в Камурочо. Как я вижу по напряженной выпуклости, образовавшейся под покровом до боли узких кожаных брюк Маджимы, там кое-что изменилось — и это явно твоих губ дело. Я удовлетворённо присаживаюсь на пригретое, соблазнительно топорщащееся сиденье. Наши взгляды сталкиваются всего на мгновение, прежде чем мы погружаемся друг в друга, но даже за это короткое время выражение его черт, на пару с раскрывающимся на моих губах диким поцелуем, успевает взбудоражить мне кровь. Его позвоночник прям и напряжён, как готовый к атаке кинжал. Как на его лице, так и движениях чувствуется мощь разъярённого пса, старающегося изо всех сил сдержать острую, как бритва, пасть, чтобы случайно не загрызть объект своей страсти. К счастью, меня это не пугает, ибо, в отличие от него, я не сдерживаюсь. Как только пыл его губ и жар его дыхания совместно достигают уровня пожара, становясь невыносимыми, я пускаю зубы в дело, рассыпая укусы по белоснежной коже его шеи. Судя по сладкой боли, внезапно разлившейся по моей щеке, клыки пса всё-таки потребовали своего. В кратких передышках между нашими утехами, больше похожими на бой одичавших собак, ты успеваешь позаботиться о практических вещах: — Может, развяжем его? — ты окидываешь его неестественно заломленные за спину руки вопросительным взглядом. — Ты чё, — выкрикиваю я, на мгновение отклеиваясь от его губ. — Он же сбежит! — Ну да, тоже верно, — твоё лицо задумчиво, и, может, если бы я не была немного занята, я бы заметила, что твой котелок приступил к усердному приготовлению коварного плана Б. Замечаю я это только, когда мы с Маджимой падаем на пол, провалившись, будто сквозь пол. Пока мой вопящий от боли конь растекается по полу, подобно луже, я, как его всадница, лишь получаю мимолётный кайф от неожиданной встряски. Как оказалось, в то время, пока мы забвенно разукрашивали шеи друг друга яркими красками, ты успела подкосить ножки непрочному стулу, так что Маджима теперь лежал, распластавшись по полу на мебельных обломках, словно пират после кораблекрушения. Преимущество этого плана было в том, что его руки всё ещё были затянуты плотной верёвкой за его спиной, давая нам полную свободу действий — то, что нам прилетит ответный удар бояться не стоило… Я послушно слезаю с его чересчур пригодной для подобных катаний промежности, давая нашему узнику отдышаться. Мы рассаживаемся по обе стороны его оголённого торса, отвлечённо распахивая пиджак, словно срывая обёрточную бумагу с желанного подарка, и нам открывается вид на все прелести, все возбуждающие изгибы и неровности, этого словно отточенного из камня древнегреческим скульптором тела. Но любуемся мы недолго — первозданному зову его плоти невозможно противостоять дольше минуты. Измученные засухой, мы опускаем головы и утоляем жажду его пламенным телом, как животные на водопое, прилегая губами к чётко расчерченным линиям его пресса. Наши ловкие языки, словно жала пчел, опыляют каждый цветок сакуры на его плечах и груди, а затем покорно обводят каждую извилину двух белых змей, так что выражения их угрюмых морд даже кажутся на мгновение упоёнными. Пальцы находят твёрдые, упругие соски, только и ждущие жара наших ртов, переменно нежно лаская и предательски скручивая их. Когда мы наконец-то до них добираемся, его дыхание шумно ускоряется, а из груди начинают вырываться рваные стоны. По всему телу проносится дрожь, разгорячённые мышцы глубоко подёргиваются, словно от пробежавшего по ним тока. Двигаясь в такт его сладким постанываниям, наши руки скользят вниз по его покрытой мурашками и свежим потом коже и сталкиваются в пункте назначения. Мы наконец-то отрываемся от его бедных, измученных и посиневших от наших стараний сосков и переглядываемся. После стольких лет совместной работы понимаем мы друг друга без слов: возвращаясь в сидячее положение, мы вцепляемся руками в его ремень и чуть ли не сдираем его с костлявых бёдер, а затем освобождаем их — и кое-что ещё — из заточения облегающих штанов. На мгновение всё замирает, пока мы наслаждаемся видом его внушительных размеров члена, расчехлённого и блестящего, как готовый к бою танто. Смазанный переливающимся предсеменем, стояк напряжённо подёргивается от самого основания, словно манящий к себе указательный палец. Впервые за этот совершенно неожиданно сымпровизированный вечер плотских страстей, мы находимся в тупике: ведь член, невзирая на впечатляющий размер, всё-таки один, а нас-то двое. Поняв эту дилемму, каждая из нас уходит в сконфуженное раздумье, что не остаётся незамеченным нашим нетерпеливым и, как оказалось, весьма похотливым узником. — Чего встали? — каламбурит он, как единственный «стоящий», — Вам что, только мой хер и нужен? Неужели вам настолько не по душе моё лицо? Мы поднимаем глаза на его искаженную кривой ухмылкой физиономию, приглядываясь к крутому пику его соблазнительно изогнутого носа. Эврика. В это же время, разгорячённая плоть на метр ниже пульсирует сильнее в знак протеста, требуя нашего внимания. — Камень, ножницы, бумага? — предлагаешь ты. Мы трясём кулаками прямо над его оголённым членом, и на счёт три пальцы складываются в новые фигуры: у тебя — ножницы, у меня — бумага. Сияя победной улыбкой, ты поднимаешься, возвышаясь над ним, как принцесса над послушным рабом. Опускаясь на колени, ты аккуратно приземляешься прямо на горбинку его носа, откуда, через некоторое время, ты плавно скатываешься вниз к его проворному, покорному и пылкому рту. Я, тем временем, принимаюсь за работу. Зарываясь в мягкую кожу внутри его бедра, я очерчиваю периметр языком — помечаю территорию, так сказать — оставляя синеющие воронки засосов и ало-красные полумесяцы зубов, свидетельствующие о моём пребывании в этих краях, от низа живота до самых ляжек. Мои бесцельные блуждания длятся недолго: игнорировать взывающий ко мне и царствующий над моими землями маяк я больше не могу. Прокатив языком по всей длине, я пытаюсь сдерживаться, стараясь задать более размеренный, неторопливый ритм, но тут же проваливаюсь в бездну слепого, неуправляемого вожделения: складным, резким движением, рот и горло плотно обхватывают его всего до самого основания, и я слышу, как он приглушённо стонет в твою ляжку. Его бёдра невольно подаются вперёд, раскачиваясь под мои восторженные поклоны, и я самозабвенно принимаю в себя напряжённый, пульсирующий ствол, пока мой язык совершает пируэты на головке. Кажется, мои старания пропадают не зря: учитывая те упоительные звуки, что внезапно вырываются из твоего рта и отскакивают от стен полупустого помещения, его оральные усердия явно пропорциональны моим. Когда его плоть становится практически каменной от напряжения, я насильно останавливаюсь и отодвигаюсь подальше, разрывая ладонью всё ещё связывающую нас нитку слюны. Его содрогающийся член выглядит таким же растерянным и беззащитным без тесной теплоты моего рта, как слепой пёс, потерявший хозяина — мне даже становится его жаль. Но и заканчивать веселье я тоже пока не желаю, поэтому я даю его промежности время остыть от постоянного внимания и обжигающих ласок, пока я сгоняю тебя с его лица. Это оказывается непросто, но в итоге ты устало переваливаешься на одну сторону и рассеянно уступаешь мне его одарённую горбинку. Не теряя ни минуты, я усаживаюсь на его нос, возвышающийся над кровавым морем синяков и ссадин, которые мы всячески размазали по его лицу за этот вечер. Рассуждая про себя, что добавление перелома переносицы к уже и так длиннющему списку увечий ничего особо не изменит, я опускаю на него весь свой вес и трусь о крутой пик его несуразно топорщащегося носа. Так же, как и ты, после несколько скачков, я опускаюсь ниже, где меня уже ждёт его ненасытный, любострастный рот: горячие губы вновь смыкаются на моих, уже других губах, а язычок шаловливо проникает внутрь, теша меня изнутри. Он словно пожирает меня, вылизывает клитор, как взбешённый от голода пёс, посылая волны наслаждения через всё моё тело, как электрический ток. Ещё несколько свирепых, требовательный поцелуев, и жгучий оргазм разливается по моим жилам, заставляя тело лихорадочно содрогаться, пока мои пальцы тянут и дерут его ни в чём неповинные волосы. Внезапно, он отвлекается: его рот теряет курс, и, уткнувшись в мою ляжку, начинает сладко скулить и постанывать. Всё ещё опьянённая резким всплеском гормонов, я поворачиваюсь и смутно вижу, что ты, по-видимому, уже давно занимаешься самодеятельностью: расположившись на его бёдрах и оседлав его бока, ты удовлетворённо качаешься на его неизбежно приближающемся к бурному извержению члене. — Стой-стой! — мямлю я. — Давай вместе. Этот ублюдок же сейчас кончит! Мои слова заставляют тебя выйти из самозабвенного транса, и мы синхронно покидаем наши противоположно-размещённые посты, отчего Маджима чуть ли не захлёбывается жалким, надрывным звуком, похожим на всхлипывание. Кажется, мы достаточно его намучили ложными крешендо — пора заканчивать по-настоящему. А так как мы равные партнёры, как в криминальных детищах, так и в досуге, доводим дело до конца мы всегда вместе. Усаживаясь по обе стороны его широко раскинутых ног, всё ещё скованных кожаными брюками ниже колен, мы приступаем к работе. Моя рука находит твёрдое, как дуб, основание ствола, а твоя сжимает подрагивающую, изнеможённую головку мягкой, тёплой ладонью. Стискивая бархатную, но упругую плоть между пальцами, мы движемся в унисон, подталкивая его всё ближе к неизбежной сладострастной кульминации. Мокрое от смеси смазки и пота лицо расплывается, изображая запредельное наслаждение, глаз закатывается, все мышцы его тела резко напрягаются, а судорожно содрогающийся член между наших ладоней наконец извергается стремительным фонтаном под аккомпанемент его надорванных, бешеных стонов. Проходит десять секунд. Затем двадцать. В комнате царит полная тишина, нарушаемая лишь хриплым звуком его тщетных попыток отдышаться. С наших повисших в воздухе пальцев на пол капают тонкие капли липкой прозрачно-белой жидкости. Глядя, как они разбиваются о холодный цемент у наших колен, я начинаю просыпаться от самого странного сна в моей жизни, возвращаясь в реальность. — Мы никому не скажем об этом, — начинаю я. Так же пробудившись, ты энергично киваешь, пока на твоём лице вырисовывается смесь ужаса и неверия. — Никому. Наши нелепо зависшие в воздухе и вымазанные липкими уликами руки встречаются над его натерпевшейся промежностью и крепко пожимают друг друга, издавая чавкающий звук всеобщего согласия. Мы машинально встаём на ноги, отряхиваемся и маршируем к входной двери, у которой нас ждёт ящик с восьмью миллионами йен наживы. — Эй… Девушки! Девушки, подождите! — внезапно оживает Маджима. — А как же я? Эй! А как же наш уговор?! Мы выуживаем из ящика чемоданчик стального цвета, проверяем его содержимое и, удостоверившись, что деньги на месте, покидаем склад под раздирающие горло крики нашей жертвы. Вот мы и успешно провернули ещё одно дельце!