Алчность во имя силы

Тишина особняка ночью была иной. Днём он жил шумом шагов, разговорами, стуком посуды и смехом, а теперь казался вымершим, как огромный зверь, затаившийся в темноте. Нил сидел на краю кровати, сжимая в руке нож. Лезвие уже нагрелось от его пальцев, но всё равно казалось чужим. За окном скрипнуло дерево, и он вздрогнул. Каждое движение, каждый шорох отзывался в голове слишком громко. Он был одет не в обычный домашний халат, а в тёмную рубаху и простые штаны, без ярких деталей. Накинул поверх длинный плащ, чтобы ткань скрывала движения рук и силуэт. Даже волосы пригладил водой, чтобы не торчали, всё, чтобы в темноте выглядеть тенью, а не человеком. Пора. Он поднялся. Дверь открылась беззвучно, словно боялась выдать его шаг. Коридор был пуст, и лишь светильники на стенах отбрасывали длинные тени. Слуги в это время спали, охрана дежурила у парадных дверей и у поста на улице. Но внутри, в сердце особняка, царила тишина. Каждый шаг отдавался в висках. Словно стены знали, куда он идёт. Словно сам особняк наблюдал. Он спустился по лестнице. Перила были холодными, почти влажными, и пальцы сами невольно соскользнули. На втором этаже пришлось замереть, в дальнем коридоре мелькнула фигура. Слуга с кувшином воды. Нил прижался к стене, дождался, пока тот скроется за дверью. Сердце колотилось так громко, что казалось, его вот-вот услышат.

«Не трусь, — раздался в голове знакомый смешок. — Это же всего лишь прогулка. Разве не умеешь красться?»

Нил стиснул зубы и пошёл дальше. Взгляд скользил по каждой двери, по каждому повороту, пока наконец не оказался у массивной двери вниз, в подвал. Там пахло сыростью и железом. Запах крови и плесени ударил в нос, едва он начал спуск. Ступени скрипели под ногами, будто предупреждали: ещё есть время повернуть назад. Но он шёл. Внизу царил полумрак. Несколько факелов горели в железных держателях, освещая каменные стены. Где-то далеко в темноте слышались редкие кашли, хрип, стон. В подвале стояла та же сырость, тот же тяжёлый запах ржавчины и крови. Нил спустился медленно, каждый шаг гулко отдавался в камне. Плащ цеплялся за ступени, и он удерживал его рукой, чтобы не выдать себя. В темноте лампа на цепи покачивалась, будто заметив его присутствие. Нил толкнул дверь, она скрипнула, открываясь. Внутри было ещё темнее. Холод пробрал до костей, и только в углу виднелся человек, худой, изломанный, но живой. Заключённый поднял голову, и взгляд его был настороженным, как у зверя в ловушке. — Снова ты? — голос хрипел, но в нём не было страха. Лишь недоверие. — Пришёл посмотреть, как я дохну? Нил шагнул внутрь, закрыв за собой дверь. Нож тяжело лежал в руке, будто сам напоминал о цели визита. — Если бы я хотел смотреть, — сказал он холодно, стараясь держать маску Натаниэля, — я бы привёл зрителей. Уголки губ пленника дёрнулись, почти ухмылка. Но недоверие не ушло. Он вглядывался в Нила слишком пристально, будто хотел пробраться внутрь. — Знаешь…я понял кое-что. — Он тихо усмехнулся, голос срывался от усталости. — Эти золотые линии. Твой глаз. Я видел их. Я сразу понял: ты не такой, как они. Глотатель. Нил едва заметно напрягся: — Что ты несёшь? — Сначала думал, что ты такой же зверь, как твой отец, — пленник чуть повернул голову, и тусклый свет скользнул по его лицу. — Но нет. У тебя…другое. И ты это знаешь. Нил хотел отмахнуться, но слова застряли. Внутри шевельнулся голос:

«Он слишком много видит».

— Я не твой друг, — резко бросил Нил. — И не ищи спасения во мне. — Спасения? — пленник рассмеялся глухо, сипло. — Его тут нет. Но я хочу, чтобы ты знал, я не чудовище. Я не ломал, не убивал для удовольствия. Я был в Лисьем гнезде…мы защищали друг друга. Люди там не твои враги. Они просто…не хотят жить под властью таких, как Натан. Слова ударили неожиданно. Лисье гнездо…Нил впервые услышал о них не как о врагах, а как о людях. Он молчал. Смотрел на него и понимал, перед ним не безликая «жертва», а живой человек, уставший. — Ты думаешь, это важно? — наконец произнёс Нил. — Тебе уже не выбраться. Пленник поднял глаза, и в них не было страха, только упрямство: — А тебе выбраться можно? Ты ведь тоже в клетке. Только твоя золотая. Нил стиснул рукоять ножа так сильно, что костяшки побелели. Нил молчал, но его взгляд не отрывался от пленника. Внутри всё спорило, одно чувство требовало развернуться и уйти, другое слушать до конца. Пленник кашлянул, на губах проступила кровь, но он всё же заговорил снова: — В Лисьем гнезде мы были семьёй. Не просто солдатами. Никто не бросал никого, даже самых слабых. Знаешь, почему они нас так ненавидят? — он поднял голову, и на лице мелькнула слабая улыбка. — Потому что мы свободные. А для таких, как твой отец, свобода хуже любого оружия. Нил сжал зубы. Слово «свободные» больно резануло, будто говорил не пленник, а его собственные мысли, давно запертые внутри. — И знаешь, — пленник скривился, — эта Элиза…она глупа. Нил резко вскинул взгляд: — Что ты сказал? — Она же моя сестра, — произнёс он с тихой усмешкой, будто смакуя реакцию. — Младшая. Всегда была слишком доверчива. Я знал, что её сюда отправят. Она думает, что может играть с огнём и не обжечься. Но у неё нет выбора. У нас обоих не было. Нил почувствовал, как что-то внутри обрывается. Сестра? Элиза? Но по её холодным словам, по её виду никогда не скажешь…

«Вот оно, — прошипел голос внутри. — Теперь ты понимаешь, почему она так хотела, чтобы ты его убил. Она боится, что он сдаст её.»

Пленник снова посмотрел прямо в глаза Нилу. В его взгляде не было ненависти. Только усталость и странное, горькое смирение. — Знаешь, чего я хочу? — он тихо улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Я не хочу, чтобы Натан залез ко мне в голову. Не хочу, чтобы мои люди погибли из-за того, что я проболтаюсь под пытками. Я не хочу, чтобы моя сестра сгорела вместе со мной. Он сделал паузу и выдохнул, будто решился окончательно. — Убей меня. Сейчас. Быстро. Чтобы это был мой выбор, а не их. Нил замер. Нож в его руке вдруг стал тяжёлым, как гиря: — Ты просишь… смерти? — прошептал он. — Я прошу свободы, — поправил пленник. — И если ты действительно другой, не такой, как Натан…ты дашь её мне. Сердце Нила колотилось. Он чувствовал, пленник видит его насквозь. Не Натаниэля. Не сына Натана. Его. Настоящего. — А твоя сила, — продолжил пленник, и голос его стал твёрже, — я чувствую её. Она не похожа на нашу, но близка. Если ты возьмёшь мою, используй её правильно. Понимаешь? Я буду только рад, если хоть в тебе она не пропадёт зря. — Он склонил голову, закрыв глаза. — Сделай это, пока я сам не передумал. Нил опустился на корточки напротив него. Рассматривал лицо, измождённое, с тенью прежней силы. В этих чертах было что-то пугающе знакомое, упрямство, сталь в глазах. И он подумал: Если бы не война между злодеями, если бы не Натан…он мог бы быть другим. Даже другом. Нил резко вдохнул. Нож в руке дрожал, и он стиснул его так, что побелели пальцы. Но Айшер протянул руку и сам подтолкнул лезвие к своей груди. — Не дрожи, мальчишка, — выдохнул он, глядя прямо в глаза. — Это мой выбор, так и передай в будущем Лисам. И в следующее мгновение сталь вошла в плоть. Нил ощутил, как чужая рука с силой потянула его ладонь к себе, вглубь. Айшер не позволил медлить. Его тело дёрнулось, но он не закричал. Только глаза зажглись тихим огнём, а губы изогнулись в странной, почти умиротворённой улыбке. — Свобода… — сорвалось с его губ, и голос рассыпался, будто пепел на ветру. Кровь тёмным потоком растеклась по камню, собираясь в трещинах пола. Она пахла железом и горечью, и от этого запаха у Нила сводило зубы. Он замер на коленях, ощущая, как тепло уходит из тела пленника вместе с последним биением сердца. Нил не убил его. Пленник сам…Но разве это делает его чище? И тогда оно началось. По рукам Нила побежали золотые линии, вспыхивая всё ярче, словно раскалённые жилы прорывались изнутри. Правый глаз вспыхнул золотым светом, так ярко, что мир перед ним дрогнул, словно покрытый раскалённым маревом. И в этот момент боль разорвала его. Внутрь ворвался чужой крик. В груди обожгло, будто его лёгкие наполнились дымом, тяжёлым и ядовитым. В висках гулко стучало, не его сердце, а чужое, умирающее, ломающееся. Он видел вспышки, чужие воспоминания: бегущие силуэты, рваное дыхание, запах леса, глаза сестры, Элизы…и её крик. Всё это ворвалось в него, как ножи, впивающиеся в плоть. Нил захрипел, прижав ладонь к лицу. Казалось, дым рвётся изнутри, душит, разрывает каждую клетку. Горло сжало так, что он не мог вдохнуть, а тело выгнулось в спазме. В голове раздался хохот, довольный, низкий, вязкий.

«Ты чувствуешь? Это не он умер. Это ты родился.»

Нил зажал зубы, чтобы не заорать, но из груди всё равно вырвался сдавленный звук, похожий на стон. Золотые линии пульсировали, как живые, готовые прорваться наружу. И только через мучительные секунды боль начала стихать, оставив после себя пустоту. Он с усилием выдернул нож и уложил тело к стене, аккуратно, будто боялся потревожить покой. Подсунул рукоять под пальцы Айшера, словно тот держал её сам до последнего. Наклонился, прикрыл его веки. Теперь всё выглядело так, будто пленник сам выбрал смерть, чтобы избавиться от страданий. Нил поднялся, шатаясь, чувствуя, как по коже всё ещё тянутся золотые линии, слабый свет угасал медленно, оставляя тяжёлую дрожь в каждом мускуле. Он прикрыл дверь камеры и прислонился спиной к холодному камню. Грудь всё ещё сдавливала боль, но вместе с ней в душе пустота кричала громче. Натан ничего не узнает. Он подумает, что заключённый сам выбрал конец. Но он-то знает…и теперь эта боль всегда с ним. Нил закрыл дверь камеры и, тяжело дыша, двинулся по коридору подвала. Камень под ногами был влажным и липким, пахло сыростью и кровью. Каждое движение отдавалось слабостью, словно чужая смерть всё ещё висела на нём тяжёлым грузом. Но хуже всего были не усталость и боль, а то, что творилось в голове. Сначала тихий звон. Будто по черепу ударили металлическим прутом, и звук долго не утихал. Потом вспышка. Элиза. Она стояла в полутьме, её лицо искажали слёзы и злость. Она кричала что-то, но слова тонули в гуле. Нил едва различил: «Брат!» и у него внутри всё оборвалось. — Чёрт… — прошептал он, прижимая ладонь к виску. Следом мелькнула другая картина. Незнакомый парень, невысокий, светловолосый, с карими глазами, лицо было слишком размыто в воспоминаниях. В его силуэте было что-то знакомое, что-то родное для Айшера. Они стояли плечом к плечу, и вокруг них пылал лес. В ушах звенел звон клинков, крики. Нил споткнулся, ухватился за стену. Дым внутри шевелился, словно живое существо, и вытягивал эти образы на поверхность. Чужие воспоминания налетали на него волной, не давая дышать. Это Лисье гнездо, понял он с хриплым страхом. Он видел то, что видел Айшер. Золотые линии под кожей ещё тлели слабым светом, будто подтверждая правду. Нил закрыл глаза, но видения не исчезли. Лишь сменились. Чужие лица, чужие имена, чужая боль. Всё это было не его, но теперь принадлежало и ему. — Хватит… — сдавленно выдохнул он, ударяя кулаком в стену. Камень хладно принял удар, но воспоминания не ушли. Голос внутри рассмеялся, глухо и протяжно:

«Ты хотел силы. А сила всегда приходит с грузом. Теперь его прошлое, твой крест. Носи.»

Нил пошатнулся, но заставил себя выпрямиться. Подвал закончился, впереди показалась лестница. Он поднялся по ступеням, каждая из которых отзывалась в ногах свинцом. На последнем пролёте он остановился, глубоко втянул воздух. Нужно выглядеть так, будто ничего не произошло. Как будто он просто проверял пленника. Как будто смерть, это случайность. Но внутри знание обжигало, теперь он несёт в себе часть Айшера. Его силу. Его память. Его смерть. И Лисье гнездо больше не было пустым именем. Оно жило в его голове, в обрывках криков и силуэтов. Он добрался до своей комнаты только чудом, ноги будто налились камнем. Дверь за ним закрылась. В комнате было слишком тихо. Нил облокотился о стену, чувствуя, как чужие образы ещё давят на виски. Вздохнул, подошёл к столу. Там стояло зеркало, массивное, в золочёной раме. Он поймал в нём своё отражение…и резко замер. Сначала всё казалось обычным: растрёпанные тёмные волосы, бледное лицо. Но взгляд…Голубой глаз оставался прежним, холодным, настороженным. А золотой мерцал, как пламя свечи. И вдруг, на миг, оба глаза стали чужими. Не его. Айшера. Упрямыми, резкими, будто он смотрел сквозь Нила изнутри. — Чёрт… — прошипел он и отшатнулся. Но ещё хуже было другое. Он поймал себя на том, что сжал пальцы в кулак, сделал это так же, как Айшер делал в подвале, когда говорил с ним. Даже движение было чужим, не его собственным. Нил зажмурился, тряхнул головой, но ощущение не ушло. Оно крепло, будто вместе с дымом он всосал в себя кусочек чьей-то воли, чужой характер, чужую силу. Я не он. Это не я. Голос внутри усмехнулся:

«— Глупо отрицать. Каждый, кого ты убьёшь, оставит в тебе след. Сила не приходит даром. Она берёт своё.»

Нил рухнул на стул, схватился за волосы. В груди колотился ужас и злость одновременно. Если так будет каждый раз кем он станет в конце? Он поднял взгляд к зеркалу снова. И в отражении, на краткий миг, ему показалось, что уголок губ дрогнул в чужой улыбке. Улыбке Айшера. Нил резко отодвинул зеркало, будто оно могло заразить его окончательно. Но знание уже вросло в кости, теперь он не только носит чужую силу. Часть Айшера живёт в нём. И с этим ничего нельзя сделать. Сердце билось слишком громко, будто выстукивало обвинение. Он поднял ладонь к лицу, и вдруг заметил, из-под кожи что-то сочится. Сначала это был лёгкий пар, будто дыхание в мороз. Серебристый, почти прозрачный. Он медленно растекался по пальцам, окутывая их тонкой вуалью. Нил замер, не понимая, что происходит. — Чёрт… — сорвалось с губ. Пар сгущался. Теперь это был туман, бледный, холодный, как предрассветная мгла над болотом. Он не падал вниз, как обычный дым, а двигался противоестественно, струился в стороны, тянулся к потолку, закручивался в спирали, будто искал выход. Нил резко отдёрнул руку, но дым не исчез. Наоборот, он будто ожил, обвился вокруг запястья, скользнул к плечу. С каждой секундой становилось всё холоднее, так что дыхание Нила стало видно в воздухе. Комнату охватила тишина, наполненная этим чужим холодом. Он судорожно вдохнул, и вместе с воздухом проглотил кусок этого тумана. Внутри кольнуло, словно кто-то сжал сердце ледяными пальцами. Он упал на колени, хватаясь за горло. И тогда, голос. Тот самый, ленивый, тягучий, будто шептал прямо под кожу:

«— Чувствуешь?…Его дым жёг, твой будет морозить. Его убивал тело. Твой, будет душить душу.»

Нил зажмурился, стиснул зубы, вытянул руку, будто приказывая этому исчезнуть. Туман завихрился ещё раз, свернулся кольцом, а потом рассеялся, будто втянулся обратно под кожу. На каменном полу осталась тонкая корка инея, хрупкая, как паутина. Несколько секунд он просто сидел, тяжело дыша, слушая, как сердце пытается вырваться из груди. Пальцы дрожали, холод никак не уходил. Он закрыл лицо руками. В голове мелькнуло отражение Айшера, взгляд перед смертью, искажённый болью, но полный решимости. И вместе с этим Нил понял: теперь он будет видеть его снова и снова.