half of you

Мы родились в один день с разницей в несколько часов. Чонсон был старше, и я всегда восхищался им, сколько себя помню. Сильный, смелый и решительный — для слабого и робкого меня он был примером, идеалом, которого мне никогда не достичь.  Мы не были похожи. Чонсон и Сонхун — одна общая частичка в имени и ничего больше, но я мог часами разглядывать себя в зеркале и упрямо изучать его мирное лицо по ночам в попытке уловить хоть что-то, что позволило бы мне гордо заявить: «да, мы братья». Что-то, кроме крови. Хотя бы самую малость. Но я был похож на маму, а Чонсон на отца, и тот всегда с гордостью об этом говорил.  Отец замолчал, когда его сила и решительность превратились в приводы в полицию, ругань и хлопанье дверьми. Дом трещал у меня на глазах, а я наблюдал за этим из дверной щели нашей комнаты, которая всегда едва ли не хлопала меня по носу от сквозняка. После ссор с отцом Чонсон всегда уходил. Я не знаю, чем он занимался на улице, — он не рассказывал даже мне, просто отмахивался, — но сбитая кожа на костяшках, что сперва меня беспокоила, вскоре стала привычным делом. Одно оставалось неизменным — возвращаясь, Чонсон всегда ложился рядом со мной, улыбался и тихо шептал, обещая меня защищать.  Защищать от чего? С некоторых пор мне стало казаться, что защита требуется ему. Нам было неважно, где, как долго и с кем он пропадал... Нет, не так. Это, безусловно, имело значение, но никто из нас не мог его вразумить. Однажды мы попытались... Мою руку до сих пор преследуют отголоски боли от той силы, с которой он отбросил её. И даже так я был готов быть за него. Против целого мира. Во всём. До конца.  С того дня мы с отцом хотели лишь одного: чтобы он возвращался домой и возвращался невредимым. Просто невредимым. Нашим желаниям не суждено было сбыться... Кажется, моя жизнь почти всегда строилась вокруг брата. Я мог рассказать о нём всё, обо всех его шрамах внутри и снаружи, но если бы кто попросил меня рассказать о себе, то я бы, скорее всего, неловко замолк и не смог продолжать. У меня было только имя, и даже в лице я всегда пытался найти половину. Его половину.  Я всегда засыпал в его куртке со страхом проснуться и увидеть постель пустой. Она пропахла сигаретным дымом, но мне было плевать. Эта куртка ощущалась как его объятия. Чонсон приходил поздно, когда дом уже спал, и ложился бесшумно, а утром я всегда находил его рядом, тёплого и спокойно спящего, иногда в ссадинах, иногда без. И объятия куртки неизменно дополняла рука... Мой мир перевернулся, когда однажды Чонсон ввалился в дом посреди ночи — громче, чем обычно — и рухнул на кровать, почти придавив меня своим весом. Я тогда спросонья ткнул ему в лицо пальцем, чтобы отодвинуть, а он вдруг застонал. Дыхание вырывалось хрипом. Я распахнул глаза, взглянув на него, а затем перевёл взгляд на свою руку. На пальцах осталась кровь. Она переливалась чёрным в свете фонаря за окном. Я тут же вскочил:  — Па-! — Не зови его, — прохрипел Чонсон. Его лицо исказилось болью, но сквозь неё всё ещё были различимы следы противоречий, которые вызвал в нём отец. Он пытался храбриться, но я видел его насквозь. Сейчас он был сыном. Тем самым, который внезапно понял, что был неправ. — Сами разберёмся.  Ему нужно было в больницу, но я понимал — он не позволит. В его-то состоянии он всё ещё был способен сопротивляться, когда ему нельзя было тратить силы.  Я не соображал. Взгляд метался по углам комнаты, паника грозилась вот-вот захлестнуть с головой, когда его слабый голос выдернул меня из ледяного потока собственных мыслей:  — Тащи аптечку.  Этого было достаточно, чтобы вернуться в реальность. Точно, аптечка.  Руки не слушались, и я кое-как включил лампу над кроватью. Она замигала, треща, и быстро погасла, но в этом предпоследнем припадке света я успел заметить, что кровь уже размазалась по ладони и начала подсыхать.  Лампа перегорела, но без света едва ли я мог что-то предпринять: невозможно было оценить даже масштабов проблемы. Я с трудом дотащил Чонсона до кухни, включил тусклую люстру и принялся лихорадочно искать аптечку по всему дому. Я понятия не имел, где отец её держит, и везде, где я искал, её, как назло, не было.  Вернувшись на кухню, я осторожно опустился рядом с ним, не успел даже сказать, как он выдохнул:  — Под ванной. Она и правда была там. Откуда он знал? Сколько раз он уже обрабатывал себе раны сам, а потом как ни в чём не бывало ложился рядом? Я вытер рукавом выступившие слёзы и вернулся на кухню. Сейчас мне нельзя было быть слабым. — У тебя рассечена бровь, — я боялся касаться его, не хотел сделать больно. Должно быть что-то ещё, не только бровь. Крови было значительно больше. Я аккуратно приподнял чёлку и обнаружил ещё одну рану: именно она залила ему лицо красным. — И лоб. — Зашивай, — прохрипел тот. Он смотрел на моё перевернутое ошарашенное лицо снизу и через боль давил из себя улыбку. — Не бойся, не страшно.  — Я не знаю как!  — Это не сложно. Представь, что я рваная тряпичная кукла. Вот так. Его голова лежала у меня на коленях, а я дрожащими руками раз за разом продевал через кожу кривую иглу с хирургической нитью, которые нашёл на самом дне ящичка. На живое. Так, будто это правда была кукла, а не человек. Я старался не думать об этом... — Как это произошло? — я позволил себе задать этот вопрос только после того, как затянул последний узелок. Напряжённые всё это время руки снова забило мелкой дрожью. Ответ выбил воздух из лёгких:  — Провезли лицом по асфальту.  Провезли. По асфальту. Игла глухо стукнулась об пол, с тем же звуком в пятки рухнуло сердце. Я вглядывался в лицо, которое по-прежнему покоилось на моих коленях, в поисках хоть малейшего намёка на сарказм, иронию или шутку, но глаза Чонсона уже были закрыты, и на лице отражалось каменное спокойствие. Может, обезболивающее начало действовать. А может, он просто привык к боли.  — У тебя может быть сотрясение... — Не страшно, Сонхун. Не страшно...  Не страшно, Сонхун. Сколько раз после это повторялось? Я знал все его шрамы, но даже так не смог бы сказать наверняка. Я не раз и не два волочил его домой с улицы, с трудом, но упрямо переставляя ноги под его весом, а он усмехался мне в ухо, повторяя одно и то же. Я обрабатывал ему раны, я научился оказывать первую помощь и безошибочно отличать ушибы от переломов. Я умолял его перестать, а он только хмыкал, слегка морщился и никогда не отвечал... Я хорошо помню тот день. День, когда я наконец увидел её. Отец тогда отправил меня за продуктами. Я возвращался домой с двумя пакетами, которые больше не казались мне тяжёлыми, когда услышал голоса и глухие звуки ударов из соседней подворотни. Я часто ходил этим путём, посчитал нужным проверить, чтобы обезопасить себя. На будущее. В следующий миг пакеты выпали из моих рук, апельсины покатились по асфальту. Он стоял на коленях перед шайкой каких-то хулиганов. Из уголка рта сочилась кровь, а он продолжал стоять, покачиваясь, пока те по очереди со смехом наносили ему удары. А он каждый раз поднимал голову и улыбался им в лица, за что получал снова.  — Ты жалок. Ты и вся твоя семья. Тебя ведь так бесит это слышать, почему же в этот раз не даёшь сдачи? Чё лыбишься, урод? Удар. — ПАК ЧОНСОН!  Я мало что помню... Помню, что закричал. Помню, как перед глазами промелькнуло его лицо, как удивление быстро сменилось испугом. Он хотел меня уберечь, попытался подняться, но я закрыл его собой и получил удар вместо него. Помню, как развернулся и сам ударил в ответ. А затем ещё раз. И ещё... Я добился своего. Они переключили внимание на меня и довольно быстро наигрались, оставив нас в покое. Я был слабее, чем Чонсон думал, но сильнее, чем думал я сам. Этого оказалось достаточно.  Когда я спросил его «какого чёрта?!», он посмотрел на меня мутным рассеянным взглядом и ответил, что это был единственный способ. «Ты же просил меня перестать, Сонхун...»  Я не мог больше держаться, слёзы горячими каплями сорвались ему на лицо. Я бы ударил его за эти слова снова, но живого места для этого не осталось. Да, я просил, но это было не тем, что я себе представлял... Я вызвал скорую. Потом нерешительно сжал телефон, задумался, но всё же открыл список контактов и позвонил отцу. Плевать, если Чонсон будет злиться. Ему точно не до этого, пока он лежит без сознания на асфальте. Плевать. Отец должен был быть рядом и мы вдвоём были обязаны что-нибудь сделать. Что угодно, чтобы это закончилось...   В этом мире, где свинец отравлял землю, а из неё всё равно упрямо продолжали прорываться цветы, мы должны были держаться вместе. Все трое. Боль пришла только в больнице. Теперь я его понимал. Я не просил помощи, просто сидел без движения, прислонившись щекой к отцовскому плечу, и ждал новостей. Свет люминесцентных ламп и зелёная плитка делали кожу мертвенно бледной. Будто вся моя кровь осталась там, на асфальте. — Тебе нужно умыться, — сипло прошептал отец, словно нарушать равномерное жужжание ламп казалось ему преступлением. Это были первые слова, которые он произнёс за этот нескончаемый вечер. — Все руки в крови.  Я опустил взгляд. И правда. Кровавое месиво. До сих пор я как-то не обращал на это внимания, а со стороны, должно быть, выглядело ужасно. Послушно кивнув, я встал и поплелся на поиски туалета, где меня встретили треснутая раковина, зеркало с ободранным покрытием и подтекающий кран с ледяной водой. Смывая кровь с впервые разбитых костяшек, я поднял взгляд. Из зеркала на меня смотрело хмурое лицо с разбитой губой, рассечённой бровью и кровоподтёком на щеке. Я очень долго смотрел на него... Губы медленно растянулись в усмешке. Лицо пронзила боль, раны щипали, руки онемели от холода, но мне было всё равно. Я смеялся сквозь слёзы, глядя на своё отражение.  Кто бы мог подумать... Вот она, твоя половина, Пак Чонсон. Вот она.