Формула лета

      Отпуск, выпадавший Анне столь редко, что каждый его день был на вес золота, редко обходился без рабочих звонков. Эти законные недели отдыха, выстраданные и выпрошенные, то и дело разрывались на части сухим трезвоном рабочего телефона. Её вызывали в лабораторию или попросту осаждали домашний покой бесконечными вопросами, не терпевшими отлагательств.       Выгорание с таким расписанием накатывало с цикличностью морского прилива. Начиналось раздражением и доходило до апатии, которая временами камнем прибивала к постели. Сон становился коротким и прерывистым, отдых — непозволительной роскошью. Но свою работу, эту строгую вселенную формул и открытий, она любила всем сердцем, каждой клеткой своей души. И поэтому терпела. Отдавала себя без остатка — с трепетом первооткрывателя, с нежностью к самым капризным приборам, с горьким удовольствием от этой добровольной кабалы.       Пока её не уволили.       Она знала, что однажды это случится. Просто не ожидала это так скоро. Среди всего пёстрого штата сотрудников именно у Анны Ллойд была безупречная репутация, кристально чистая, как стерильная поверхность лабораторного стола. Она не ввязывалась в склоки, её мир был ограничен микроскопом и горой исписанных формулами бумаг. Она делала свою работу тихо и с феноменальной результативностью. Именно её расчёты ложились в основу научных прорывов, её пристальное внимание к деталям не раз спасало проекты от провала. Но это оставалось невидимым, как воздух.       На огромной доске почёта в главном холле красовался не её задумчивый взгляд, а улыбка какого-нибудь юного выпускника престижного института. Его познания были посредственны, а достижения — сомнительны, зато при знакомстве он непременно упоминал своего «важного папочку», который время от времени спонсировал покупку новых кресел в комнатах отдыха. Анна никогда не жаждала, чтобы всякий входящий глазел на её фото, где она по указу фотографа строит натянутую улыбку. Нет, дело совсем не в этом. Просто она измоталась до предела, тщетно пытаясь добиться простого человеческого внимания и профессионального уважения, которые другие получали по праву крови и связей, а не по праву ума и труда.       Круиз, приобретённый на те деньги, что копились все годы работы и, казалось, пропахли лабораторным спиртом и усталостью бессонных ночей, в представлении Анны выглядел чем-то вычурным, почти непозволительным. Словно предательство её аскетичных принципов. В её мире, выстроенном на логике и рациональности, такие путешествия покупали лишь пенсионеры, вдоль и поперёк исходившие дачные участки, и богатеи, для которых подобные траты были равноценны покупке паршивого кофе из автомата. Мысль, что за один раз тратится сумма, почти равная её годовой зарплате, съедала без остатков и крошек. Она планировала потратить их на годовую аренду квартиры поближе к рабочему месту, поэтому, оплачивая путешествие, Анна неизбежно скатывалась в диссонанс, где такая покупка была для неё верхом легкомыслия — однако, деньги уже списаны с банковской карты.       Но когда она, сжимая в руке посадочный талон и чувствуя себя немного не в своей тарелке, поднималась на борт, все её предубеждения остались там, на суше, вместе с её прошлой жизнью, ограниченной бумагами и окуляром микроскопа. Воздух здесь пах не металлом и солью, как Анна предполагала, а лёгким парфюмом и свежими круассанами. А люди… Люди вокруг совершенно разные — молодые влюблённые, семьи со счастливыми детьми, компании ровесников. И все они выглядели абсолютно нормальными. Для всех них это путешествие было точно так же наполнено загадкой, практически детским предвкушением. Здесь начиналось что-то новое, неизведанное, но непременно приятное.       В порыве отважного — или отчаянного — желания вырваться из тесной скорлупы своей одинокой жизни, Анна совершила нечто немыслимое: купила не уютную одноместную каюту, а крошечное помещение на двоих. И, едва переступив порог, переложив чемодан на выложенный холодным линолеумом пол, она почувствовала, как по спине пробегает лёгкий холодок сожаления.       Это была не комната, а скорее аккуратная, уютная клетка, обставленная так, чтобы на клетку и вовсе не походить. Однако две узкие койки, стоящие так близко, что один неловкий поворот во сне, и вот ты уже в чужом личном пространстве, говорили за себя. Единственный шкаф, неглубокий и тесный, намекал на предстоящие дебаты о справедливом делении полок и вешалок. Лёгкую панику вызывала мысль о том, что каждый сантиметр здесь непременно придётся делить с абсолютно чужим человеком.       И всё же, если отбросить клаустрофобию и брезгливость, во всём этом было своеобразное очарование. Приглушённый свет бра отбрасывал мягкие тени на светлые деревянные панели, а круглый иллюминатор открывал вид на бескрайнюю синюю водную гладь. В каждом уголке пряталось новое начало, пугающее и тесное, но всё же — начало.       Пока Анна с присущей ей педантичностью раскладывала на строго поделенные полки свой немногочисленный, но весьма стильный гардероб, в её маленькое царство, скрипнув дверью, вошла она.       Загадочно красивая девушка, с точёной фигуркой, но не хрупкая — спортивная, облачённая в лёгкое струящееся платье, девушка выглядела совершенно растерянной. Её темные бездонные глаза рассматривали всё вокруг с немым вопросом.       — Ты кто? — всё же проронила она, делая неловкий шаг назад, но дверь, подхваченная доводчиком, резко ударила её по лопаткам. — Чёрт! — ноги незнакомки подкосились, и она полетела вперёд, выпуская из рук небольшой, но набитый под завязку чемодан. Тот с глухим стуком упал. Потеряв равновесие, девушка грациозно, почти по-кошачьи приземлилась на ближайшую кровать — ту самую, что по иронии судьбы предназначалась для Анны. Лёгкая ткань платья взметнулась вокруг неё облаком, и она, морщась, потирала ушибленную спину, глядя на Анну, которая тем временем то ли из-за шока, то ли из-за испуга выронила из рук кофточку и так и замерла с открытым ртом. — Я брала одиночную каюту. Прости, пойду искать свою дальше.       Незнакомка встала, поправляя платье, и подняла чемодан. Анна видела, как девушка, придерживая дверь плечом, выглянула наружу, посмотрела на табличку, затем сверила номер комнаты с номером, указанным в посадочном талоне. На её лице промелькнула тень досады. Она что-то пробормотала себе под нос сердито и, не оглядываясь, побежала прочь, а её лёгкие шаги быстро затихли.       Анна медленно, на автомате, подняла с пола уроненную вещь. Она опустилась на край своей койки, сжимая кофточку в пальцах, и уставилась на дверь, словно ожидая, что та снова откроется и всё встанет на свои места.       Но когда Лэйн — как позже представилась девушка — действительно ворвалась обратно, это было похоже на шторм. Она свалилась на Анну подобно снегу на голову: стремительная, шумная, полная энергии, словно маленький хаотичный ураган. Запыхавшись, она выпалила, что на лайнере произошел овербукинг — билетов продали больше, чем было кают. И теперь, ввиду полного отсутствия других свободных мест, всё это долгое круизное путешествие им предстоит провести вместе. В этой крошечной, тесной каюте.       Своим присутствием Лэйн разжигала в Анне, замученной точными расчётами и бумажками, маленькое пламя. В первый же час они подрались подушками за место в шкафу — новой знакомой не хватило пространства, чтобы комфортно расположить огромное количество её одежды. В знак примирения они напились текилой в баре. Пить средь бела дня — этот поступок по степени безумия для Анны превосходил всё это путешествие в целом. Но, слизывая с тыльной стороны ладони крупную соль, залпом опрокидывая стопку и заедая её кислым лаймом, она, к своему изумлению, чувствовала себя не нарушительницей, а первооткрывательницей. От текилы в горле щипало, а внутри рождалось пьянящее, странное чувство свободы.       Их танец под незамысловатые, но заводные ритмы был лишён всякой грации, но полон искреннего веселья. Лэйн, смеясь, объяснила главный закон этой вселенной: здесь тебя не осудит никто, даже если ты начнёшь праздник в полдень и завершишь его на рассвете. Анне было сложно понять эту философию. Она попросту разучилась чувствовать счастье. Но, вваливаясь в каюту и плюхаясь на койку, едва справляясь с накатывающим головокружением и приступами самопроизвольного смеха, она точно не грустила.       А потом был мир, распахнувшийся за пределами круиза. Они загорали на пляже в Барселоне, с сомнением глядя на воду, в которой, казалось, плескалась половина города. Покупали бутылки ликёра «Пало» и кожаные сандалии на Майорке, зная, что никогда не наденут их. Нюхали мыло с запахом лаванды в Марселе и купили по три куска, которые потом окажутся в ящике под раковиной и никогда не будут использованы. Гуляли по Английской набережной в Ницце, жалуясь на гальку, что царапала ступни. Искали аутентичный ресторан в Риме, но, расположившись в одном из заведений, обнаруживали, что меню переведено на пять языков, и от усталости принимали этот исход. Намеренно сворачивали с туристической тропы в Генуе, чтобы заблудиться в лабиринте тёмных переулков. Они жили.       Лэйн провела Анну в этот мир, полный хаоса, непредсказуемости, смеха и вечеринок. Показала, что жизнь за пределами толстых стен лаборатории кипит и раскрывает руки, приглашая в свои объятия, а не кусается, зловеще расставляя опасные ловушки на пути. Каждый раз они возвращались в каюту под утро и без сил сваливались спать — так, говорила Лэйн, и нужно отдыхать.       Круг замкнулся в обратном порядке. Генуя, Рим, Ницца провожали их такими же незабываемыми вечеринками, которые, казалось, гремели на всю Европу. Вот только ночь перед возвращением в Барселону никак не давала Анне сомкнуть глаза. Увлёкшись беззаботным отдыхом, она совсем позабыла о работе, в активном поиске которой находилась сейчас. Мало того, она ещё и ни разу не задумывалась о том, как поддерживать связь с Лэйн после путешествия. В Барселоне их пути разойдутся, Анна сядет на самолёт, который за пару часов бережно перенесёт её в Лондон, а Лэйн… А Лэйн? За всё это время она даже не узнала, где живёт новая подруга. Да она вообще ничего о ней не знает…       — Чего не спишь? — тихий голос в темноте заставил Анну вздрогнуть. Прохладная ладонь Лэйн опустилась на её плечо, плавно стягивая с него тянущуюся бретельку пижамы. Это прикосновение оказалось для Анны негой и пыткой одновременно.       — А ты откуда знаешь? — она перевела дух, поворачиваясь к собеседнице, и засунула руки под прохладную подушку, пытаясь скрыть их дрожь.       — Ты обычно ложишься — и всё, выключаешься, как лампочка. А тут ворочаешься, ёрзаешь… О чём думаешь?       — Да так, — отмахнулась Анна. — Ни о чём.       Анна ненавидит ложь, но врёт сама себе. Прежде она могла справиться с нарастающим желанием поцеловать Лэйн, прикоснуться к ней, стереть невидимую границу, но не сейчас, когда её ладонь неприлично долго лежит на её плече, а горечь приближающегося расставания подталкивает на безрассудные поступки.       И она сдалась.       На удивление, поцелуй не встретил сопротивления. Напротив, казалось, Лэйн сама ждала от Анны первого шага. Ждала, но почему-то не делала этот шаг сама, хотя ответила на поцелуй с такой нежностью и готовностью, от которой перехватывало дыхание и ныло сердце. Неизвестно, по какой прихоти судьбы или дизайнера койки изначально поставили вплотную друг к другу, но сейчас это сыграло на руку: Анна перекатилась на соседнюю постель, сгребая Лэйн в крепкие, уверенные объятия. Всё живое и дышащее, что было в ней, вся её выверенная логика и строгие рамки, вдруг замирало, растворялось, когда она чувствовала прикосновения тёплых губ. Только рядом с Лэйн впервые за долгое время она будто вдохнула по-настоящему, полной грудью, наполняя каждую клеточку тела живительным кислородом свободы. Только рядом с Лэйн её сердце замирало так часто и так сладко. И только Лэйн она боялась потерять так сильно.       Два сердца остервенело рвались друг к другу, пытаясь надышаться перед смертью, сделать так, что ещё долго на коже будут гореть прикосновения чужих рук, напоминая об этой ночи. И даже если они больше никогда не встретятся и не перебросятся парой слов, бледные пятнышки от укусов на шее ещё останутся с ними на некоторое время, а затем бесследно исчезнут.       Медленный, исследующий поцелуй превратился в нечто большее — жадную взаимную попытку слиться воедино, оказаться так близко, насколько это возможно.       Губы Лэйн скользнули по шее Анны, и она откинула голову назад с глухим стоном, впиваясь пальцами в её волосы. Мир сузился до точки — до узкого пространства двух коек, до жара кожи под тонкой тканью пижамы, до прохладного воздуха каюты, коснувшегося груди, когда Лэйн настойчиво стянула с неё майку. Но тут же холод сменился пылким прикосновением чужих ладоней. Она исследовала, читала карту тела Анны, обнаруживала места, которые та давно позабыла в себе. Перекатывала в пальцах твёрдые соски, ласкала упругие груди, вела дорожку мокрых поцелуев к югу напряжённого живота. Каждый нерв оживал под этим вниманием, вырывая из груди сдавленные, тихие стоны.       Горячее дыхание Лэйн остановилось там, где её преградой стала лёгкая ткань шорт и нижнего белья. Подцепив обе резинки пальцами, она избавилась от них, и одежда приземлилась где-то около двери. Анна найдёт её позже. Сейчас шёпот обжёг уже внутреннюю сторону бедра, заставив непроизвольно сжать ноги вокруг головы Лэйн.       — Хочу запомнить, какая ты на вкус, — её ловкие, грациозные пальцы мягко поглаживали живот, а вторая рука бережно сжималась на бедре.       Анна не успела ничего ответить, лишь глухо вскрикнула, сжимая в зубах подушку, и прогнулась в спине; пальцы смяли постельное бельё. Падение в бездну, но такое долгожданное, которого она жаждала всем своим существом. Они растворились в сдавленных стонах, во влажном жаре переплетённых тел. Каждое движение — клятва, данная лишь на эту ночь. Когда волна накрыла Анну, срывая с губ тихое поскуливание, она совсем потерялась, где заканчивается она, где начинается Лэйн. Они слились в одно целое, и даже когда пульс немного успокоился, их руки всё ещё искали друг друга в полумраке, желая переплести пальцы и сцепить их в крепкий замок.       Анну разбудили лучи солнца, пробивающиеся в иллюминатор, который они забыли зашторить. Удивительно, но всю ночь она проспала в очках, не позаботившись накануне о том, чтобы снять их, поэтому, когда она открыла глаза, ей потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к чёткости картинки и рассмотреть, наконец, то, что было вокруг. Та же каюта. Тот же крошечный шкаф. Две стоящие вплотную друг к другу койки. Что-то в груди ухнуло, со свистом упало и разбилось. Анна словно потеряла очень большую, значительную часть того, что составляло её личность. Будто она утратила то, что когда-то наполняло её жизнь красками. Койка напротив не была заправлена. Она перевернула матрас, вдоль и поперёк изучила подушку, несколько раз встряхнула одеяло, с особой внимательностью изучила полупустой шкаф, занятый лишь её вещами. Только в щели между дверью и полом она заметила торчащий кусочек бумажного листа.       «Встретимся в другой жизни.»       И нарисованный простым карандашом василёк.       По громкоговорителю объявили, что круиз приближается к первому пункту путешествия: Пальма-де-Майорка.