Пока я с тобой

      Их жизнь не была соткана из громких слов и страстных признаний. Она была соткана из тишины, понимаемой с полуслова, из прикосновений локтями за завтраком, из вечернего чая, заваренного особым образом. Леви Аккерман, некогда самый сильный боец человечества, теперь находил свою силу в другом, в ритме спокойной, предсказуемой жизни.       Ему было сорок восемь. Морщины на его лице лежали не только следами былых сражений, но и легкими лучиками вокруг глаз, которые появлялись, когда он смотрел на свою жену. Петра оставалась для него той самой девушкой с огненными волосами и непоколебимой преданностью, только теперь ее преданность выражалась не в военном салюте, а в том, как она аккуратно гладила его рубашки, как оставляла на его столе у окна свежую кружку чая, как ее смех наполнял их маленький, но уютный дом.       Они прожили вместе десять лет. Десять лет мира. Для людей, выросших в мире, где сама идея будущего казалась лишь абстракцией, это была целая вечность. Это было счастье, за которое заплатили кровью и слезами, своими и своих товарищей, и потому ценили каждую его крупицу.       Прохладный весенний день клонился к вечеру, окрашивая небо за окном в пастельные тона заката. Леви заканчивал мыть посуду после ужина, насухо вытирая тарелки. Закончив, мужчина подошел к буфету, где стояла его коллекция изысканных чайных смесей.       — Черный чай? — спросил он, не оборачиваясь.       — С радостью, — ответила Петра.       Он прогрел заварочный чайник, отмерил необходимое количество чая, а затем налил кипяток, следя за временем. Разливая чай по тонким фарфоровым чашкам, он скользнул взглядом по ее лицу. Петра сидела в кресле напротив, укутавшись в плед. Она потянулась за чашкой, но ее пальцы неожиданно дрогнули, и она с тихим стоном приложила ладони к вискам, растирая кожу.       — Что такое?       — Голова раскалывается, будто обруч сжимает, — тихо, произнесла она, отодвигая нетронутую чашку к тарелке с печеньем, — Наверное, устала. Или погода меняется, давление скачет.       — Есть таблетки, — сказал он, его голос был ровным, без лишней суеты, — Те, что посильнее, от мигрени, тебе принести?       Она слабо кивнула, не открывая глаз.       — Да, пожалуйста.       Леви вышел и вернулся через минуту с лекарством и стаканом воды. Супруга приняла таблетку и сделала несколько медленных глотков.       — Спасибо, — она поставила стакан и с облегчением выдохнула, облокачиваясь на спинку кресла, — Надеюсь, скоро отпустит. Я, наверное, лягу сегодня пораньше. Ты не против?       — Нет, конечно, — он ответил мгновенно, — Иди. Я приберу здесь.       Женщина слабо улыбнулась, ее пальцы на мгновение сомкнулись вокруг его запястья в безмолвной благодарности, а затем она, чуть пошатываясь, поднялась с места и, плотнее укутавшись в плед, медленно вышла из гостиной.       Аккерман проводил ее взглядом, слушая, как ее шаги затихают в коридоре.       Внутри него, в том самом месте, где когда-то жил холодный расчет солдата, шевельнулась знакомая тревога, но он отогнал ее прочь, принявшись за посуду.       Они заслужили свой покой. Просто усталость. Просто погода.       Леви вымыл чашки, убрал тарелку с печеньем, погасил свет и последовал за ней в спальню, видя, как в полосе света из коридора угадывается ее силуэт под одеялом. Он не знал, что это был его последний спокойный вечер. Последний вечер, когда «Устала» означало просто «Устала».       Вопреки их ожиданиям, ночь не принесла ей облегчения. Головная боль не отступила, а лишь притупилась, перейдя в глухую, постоянную пульсацию. Три дня Леви наблюдал, как бледнеет его жена, как, стиснув зубы, пытается делать привычные дела по дому. На четвертый день, застав ее в ванной комнате, согнувшейся над раковиной от приступа внезапной тошноты, он протянул ей пальто, поспешно одеваясь следом.       — Собирайся, — сказал он, не принимая возражений, — Поедем в больницу.       Сначала врачи разводили руками, мол «Переутомление, хронический стресс, у многих так после… Ну, вы понимаете, после всего пережитого». Потом выписали более сильные таблетки и посоветовали «Меньше нервничать», но ее состояние не просто не улучшалось, оно стремительно ухудшалось.       Несколько недель спустя они вновь сидели в больничном коридоре, Петра была на очередном, бесконечном обследовании. Свет в коридоре выхватывал каждую морщинку на лице Леви. Запах антисептика въелся в одежду и, казалось, даже в кожу.       Дверь служебного помещения открылась, и вышел врач, мужчина с уставшим, но не лишенным сочувствия лицом. В его руках была стопка исписанных листов с историей болезни и результатами осмотров.       — Мистер Акерман? Пожалуйста, пройдемте.       Брюнет вошел в кабинет, заставленный деревянной мебелью и стеклянными шкафами, где среди блестящих инструментов поблескивали молоточки для проверки рефлексов и странные приборы для измерения давления.       Врач тяжело опустился в кресло за своим массивным столом и сложил руки перед собой. Его лицо было серьезным.       — Мистер Акерман, — он начал, тщательно подбирая слова, — Мы провели все доступные на сегодняшний день обследования. Тщательно изучили симптомы, характер и локализацию головных болей, приступы тошноты, прогрессирующую слабость, изменения в реакциях зрачков...       Он сделал паузу, глядя прямо на Леви, и в его взгляде читалась вся тяжесть произносимого.       — На основании совокупности признаков и при исключении всех других возможных причин у нас есть основания полагать, что мы имеем дело с опухолью в мозге.       Нет.       Нет, нет, нет.       Опухоль? Это не могло быть правдой.       Леви слышал о страшной болезни раньше, означающей приговор, когда речь шла о безнадежных случаях. Его собственный голос прозвучал хрипло и отчужденно:       — Уберите это.       — Я понимаю, что это...       — Тч. Вы ничего не понимаете! — Аккерман встал, его стул с громко отъехал назад, едва не упав на пол, — Это ошибка. Возьмите анализы, проведите осмотр повторно, это не может быть опухолью.       — Я был бы рад сообщить, что это ошибка, но, — мужчина устало протер переносицу, — головные боли, тошнота, слабость, ухудшение зрения, все указывает на то, что опухоль растет и... давит на жизненно важные центры. В нынешнем состоянии медицины мы можем предложить только паллиативное лечение. Но радикальных методов... их не существует. Процесс, к сожалению, необратим. Речь идет о месяцах, в лучшем случае, год.       Леви не помнил, как вышел из кабинета. Он дошел до глухой стены в коридоре, прислонился к ней лбом к холодной штукатурке.       Год. Всего год. Абсурд.       Он, выстоявший в десятках боев, видевший смерть в лицо и отвоевавший у нее право на жизнь, не мог этого принять.       Не ее. Только не ее. Не его Петру.       Она ждала его в палате, бледная, как простыни, на которых лежала, с тенью надежды в глазах.       — Ну что? Опять скажут, что это нервы и пройдет само? — попыталась пошутить она.       Мужчина посмотрел на нее. На ее ясные, доверчивые глаза, в которых должен был погасить последний огонек. И в его душе что-то надломилось с тихим, чудовищным хрустом. Он не мог сказать ей. Не мог позволить, чтобы этот ужас лег на ее плечи прямо сейчас.       — Нет, — твердо произнес он, — Сказали сложный случай. Какая-то редкая, вялотекущая инфекция. Затронула... нервную систему. Нужно будет пройти курс препаратов. Будем лечить.       И Петра поверила.       Потому что это говорил он, Леви, тот, кто никогда ее не обманывал.       Она слабо кивнула, и ее веки сомкнулись, с облегчением выдавив из себя:       — Хорошо, капитан.       Они вернулись домой в тот же день. Он превратил их спальню в импровизированный лазарет, где царил почти военный порядок. На прикроватной тумбочке, вытертой до блеска, теперь стояли кувшин с водой и разложенные по баночкам болеутоляющие пилюли, снотворное и микстуры, которые прописал врач.       Капитан выполнял роль сиделки с той же безукоризненностью, с какой когда-то чистил свое снаряжение во время службы. Он читал ей вслух, когда у нее болели глаза от света, менял прохладные компрессы на лоб во время приступов жара, готовил простейшие бульоны, делал все, что только было в его силах, чтобы облегчить ее жизнь. А жизнь ли?       Морфий делал свое дело, превращая острую боль в тупой, отдаленный гул, с которым уже можно было существовать. И в эти редкие, драгоценные часы затишья в ее глаза возвращался прежний свет, не такой яркий, как раньше, но это все еще был он.       Однажды, в особенно ясный день, они вышли на улицу, он усадил ее в плетеное кресло, и она запрокинула лицо к солнцу, закрыв глаза. Лучики ласково касались ее кожи, и на мгновение черты ее лица смягчились, напряжение ушло, подарив ему мираж былого благополучия. Леви сидел рядом, не дыша, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Он смотрел, как ветерок шевелит ее волосы, и в его сознании теплилась слабая, упрямая надежда. Может быть, они все же ошиблись? Может, эта новая, чудовищная реальность была всего лишь дурным сном, и его упрямство и педантичная забота смогут совершить чудо, которого были не в силах добиться врачи?       В эти минуты он почти верил, что они смогут обмануть судьбу.       Но чудовище в ее голове не сдавалось. Оно росло. Приступы стали сильнее и чаще. А потом случился первый припадок. Ее тело внезапно свела судорога, она потеряла сознание, а изо рта пошла пена. Леви сделал все, что мог, удерживая жену, чтобы она не поранилась, и чувствуя, как в этот момент по его жилам стыла кровь, а когда она пришла в себя, она ничего не помнила, лишь смотрела на него испуганным, потерянным взглядом.       Он привез ее в больницу на этот раз уже не для обследования, а с вещами. Врачи предложили последнее, что у них было, относительно новый метод лечения, химиотерапию. Столь же экспериментальную, сколь и беспощадную.       Ее положили в отдельную палату с белыми стенами и высоким окном, выходящим в серый больничный двор. Аккерман стоял в дверях, глядя, как медсестры перекладывают ее на казенную койку, и чувствовал, как последние остатки контроля ускользают у него из пальцев. Его жена лежала на больничной кровати, прикованная к ней капельницами, а он… Он мог лишь наблюдать. Стоять и наблюдать. И это было хуже, чем любая битва.       После процедуры ее оставили в больнице на несколько дней для наблюдения. Он приходил каждый день, но его не пускали дальше коридора, говорили, что пациентке нужен полный покой. Эти дни неведения были для него пыткой.       В день выписки, когда его, наконец, вызвали, чтобы забрать ее, по дороге к палате его остановила медсестра.       — Мистер Аккерман, — женщина средних лет с усталыми, но добрыми глазами, положила руку ему на плечо, — Ваша жена только после терапии. Лечение дается ей тяжело. Она будет выглядеть не так, как вы помните. Постарайтесь не показывать шок. Ей нужен покой, а не ваша тревога.       Леви кивнул, сжав челюсти, и заставил свое дыхание выровняться. Он ждал в стерильном, пропитанном запахом хлорки холле, когда медсестра, выкатила ее в инвалидной коляске.       Он перестал дышать.       Никакое предупреждение не могло подготовить его к тому, что он увидел.       Петра сидела, закутанная в больничное одеяло, такая крошечная и легкая, что, казалось, порыв ветра мог унести ее прочь. Ее некогда густые, рыжие волосы, которые он так любил… Их совсем не осталось. На ней был ее любимый платок, но теперь он лишь подчеркивал ужасающую худобу ее лица. Но ее глаза… Ее глаза, казавшиеся еще больше на исхудавшем лице, вспыхнули слабым, но безошибочно радостным огоньком, когда она увидела его. В них читалась нечеловеческая усталость, неловкость и крошечная искорка облегчения от того, что он здесь.       — Леви! — ее голос был слабым, но в нем дрожала неподдельная радость. Она инстинктивно потянулась к платку, поправляя его, — Не смотри так. Я... Я знаю, что похожа на ощипанную птицу.       — Тч. Не говори глупостей, — перебил он ее, — Ты похожа на мою жену. Больше ничего не имеет значения.       Капитан подошел, взял ручки коляски у медсестры и медленно повез ее к выходу. Его хватка была мертвой. Пальцы, державшие когда-то рукоятки маневренного оборудования, сжимали ручки коляски так, будто это были последние обломки рухнувшего мира. Он вез ее по безликому, ярко освещенному коридору, и по его щекам, беззвучно, текли горячие, соленые слезы. Они катились по его невозмутимому лицу, капали на воротник его безупречно чистого пиджака. Он плакал, потому что понимал, что абсолютно бессилен.       Она не видела его слез.       Он сделал так, чтобы она не видела.       Возвращение домой после больницы было похоже на высадку на незнакомый, но желанный берег после долгого плавания. Сначала все было хрупким и медленным. Петра передвигалась по дому, держась за стены, а он следовал за ней тенью, его рука всегда была готова поддержать под локоть, его голос, тихий и ровный, направлял ее:       «Не торопись»       «Присядь»       «Осторожно»       Но неделя сменяла неделю, и в их жизнь начали пробиваться ростки надежды. И самым ярким, самым трогательным из них стали ее волосы. Сначала это был лишь легкий пушок на голове, а затем мягкие, воздушные завитки. Они были еще короткими, как у мальчишки, но для Леви каждый этот крошечный завиток был чудом, живым свидетельством ее упрямой воли к жизни, и он ловил себя на том, что его пальцы снова и снова тянутся прикоснуться к ним, чтобы убедиться в их реальности.       Они потихоньку возвращались к прежнему ритму. Петра снова могла сидеть с книгой в гостиной, а не лежать в постели, вечерами, при ее хорошем самочувствии они не спеша прогуливались по городу, она даже пыталась помогать ему на кухне, хоть он и ворчал, отбирая у нее нож.       Но эта нормальность была обманчивой. Приступы слабости накатывали внезапно, заставляя ее надолго замирать в кресле, а по утрам она все так же бледнела, принимая свою порцию обезболивающего, без которого уже не могла обойтись. Они существовали в зыбком перемирии с болезнью, где за каждую минуту спокойствия приходилось воевать.       Однажды вечером они отдыхали на диване в гостиной. Аккерман полулежал, прислонившись к спинке, а Петра устроилась поверх него, уткнувшись лицом в его шею, ее легкое тело почти невесомо давило на него. Он обнял ее, одна рука лежала на ее спине, а другая осторожно, почти с благоговением, перебирала ее короткие, шелковистые завитки, прижимаясь губами к ее теплой макушке.       Она что-то рассказывала ему тихим, мечтательным голосом, словно в полудреме. О том, как было бы неплохо переставить мебель в гостиной и сменить занавески в кухне, о ярмарке, которая пройдет в центре города уже на следующей неделе, о котенке, сером и полосатом, которого видела у булочной, и как он смотрел на нее умными зелеными глазками.       Леви слушал, закрыв глаза. Он не слышал слов, лишь мелодию ее голоса, тихую, как ручей. Он чувствовал вибрацию ее речи у себя под грудью, ощущал тепло ее тела через ткань.       И вдруг она замолчала. Мужчина напрягся, почувствовав, как изменилось ее дыхание.       — Леви?       — Мм?       — Это ведь на самом деле не инфекция, правда?       Он замер. Его сердце, только что бившееся ровно и спокойно в такт ее словам, словно упало в бездонную яму. Все его существо пронзительно кричало «нет», требуя продолжить ложь, спрятать ее от чудовищной правды. Но тишина, повисшая между ними, сказала все за него. Он медленно выдохнул. Его рука, лежавшая у нее на спине, сжалась.       — Нет, не инфекция.       Он почувствовал, как все ее тело напряглось.       — Я так и думала, — прошептала она, с усталой усмешкой, — Ты стал слишком бережным, слишком внимательным. У тебя плохо получается скрывать такие вещи, — сказала она, зарывшись лицом глубже в его шею, — Почему ты не сказал? — спросила она, и в ее голосе не было упрека, лишь усталое понимание.       — Не мог, — его голос сорвался, — Я не мог произнести это вслух.       — Я поняла, еще когда я увидела себя в зеркале после той терапии... — прошептала она в кожу его шеи, — И когда боль вернулась, несмотря на все уколы... Я просто хотела услышать это от тебя.       — Петра...       — Это плохо, да?       — Да, — слово вырвалось у него с тихим признанием в полном поражении, — Очень плохо.       Петра замолчала, переваривая это. Он чувствовал, как учащенно забилось ее сердце. Она дышала, вбирая воздух, как будто пробуя его на вкус, осознавая цену каждого вдоха.       — Сколько? — наконец выдохнула она.       Он сжал зубы до боли. Сказать ей? Обрушить на нее этот последний, сокрушительный груз? Он сжал зубы. «Месяцы. В лучшем случае, год». Слова жгли горло, как раскаленный уголь.       — Не знаю, — солгал он снова, потому что это была единственная ложь, которую он мог позволить себе сейчас.       Тишина в комнате стала тяжелой, но в ней не было прежней тревоги. Была лишь тихая грусть и странное облегчение от того, что тайное стало явным. Не нужно больше притворяться, что веришь в сказку про инфекцию. Не нужно ловить его испуганный взгляд и делать вид, что не замечаешь.       — Я не боюсь, — вдруг сказала она тихо, — Пока ты со мной... Я не боюсь.       Эти слова переломили его. Леви не смог сдержаться. Он прижал ее к себе, обвивая руками так крепко, как только мог и спрятал лицо в ее волосах. Его спина напряглась, и его тело содрогнулось от беззвучных, удушающих рыданий. Все напряжение, вся та боль, которые он копил в себе все эти недели, он выплеснул сейчас, в тишине их гостиной, держа на руках ту, ради кого он был готов на все, но перед чьей судьбой оказался бессилен.       Она не отстранилась. Она просто лежала, позволяя ему выплакаться, ее рука медленно и успокаивающе гладила его спину, как когда-то он гладил ее. Она утешала его. В свой самый страшный час она находила силы утешать его.       Теперь не нужно было притворяться. Петра могла просто положить голову ему на колени и тихо сказать: «Болит», и он уже знал, что делать, какая доза морфия нужна, как массировать виски, чтобы хоть немного обмануть боль.       Сентябрь сменился хмурым октябрем, затем наступил ноябрь с его холодными ветрами и ранними сумерками. Она угасала, и это было очевидно. Когда на календаре оставалась неделя до шестого декабря, Леви, сидя у их постели, пока она дремала, принял решение. Он устроит ей праздник. Прощальный салют в ее честь.       Шестого декабря он провел весь день в лихорадочных хлопотах, полировал каждый уголок их дома до блеска, сам испек простой, но вкусных пирог, ее любимый, вспоминая, как она когда-то учила его печь, развешал по дому украшения. Вечером, он помог ей принять ванну, надеть ее самое любимое платье и на мгновение их взгляды встретились в зеркале. В ее глазах он увидел не боль и не страх, а бесконечную, тихую грусть и... благодарность.       Она сидела во главе стола, бледная, как мраморная статуя, но с невероятным, сияющим изнутри достоинством. И их друзья, закаленные в боях седовласые ветераны, произносили тосты. Вспоминали старые, смешные, нелепые истории, умышленно избегая трагических моментов.       Леви сидел рядом с женой, держа в руке чашку чая, но так и не решаясь на глоток. Он смотрел на них всех. На Ханджи, которая хохотала, вытирая украдкой слезы, на Эрвина, чье лицо, несмотря на улыбку, оставалось печальным, на ребят из отряда, что так старались поддерживать атмосферу дня рождения ради его жены. Он смотрел на Петру, которая из последних сил улыбалась, кивала, и ее рука, лежавшая на коленях слегка дрожала. И в его голове, вытесняя все другие мысли, крутилась только одна, одна-единственная, детская, отчаянная молитва, обращенная к безразличному небу. Ему не нужно было ничего, единственное, чего он хотел в этот момент, чтобы и в следующем году они все снова могли собраться здесь в этот самый день. Он был готов отдать за это все.       Когда последний гость ушел, Аккерман запер дверь и повернулся к ней. Петра все еще сидела в кресле, уставшая, но с счастливым умиротворением на лице. Он опустился перед ней на колени, его серые глаза были полны безмерной нежности и той боли, которую он научился прятать ото всех, кроме нее.       — Спасибо, — прошептала она, ее холодные пальцы коснулись его щеки, — Это был самый прекрасный день.       Леви не смог найти слов в ответ. Вместо этого осторожно взял ее лицо в свои ладони, так, как держат самую хрупкую драгоценность в мире и притянул к себе. Его губы коснулись ее лба в долгом, трепетном поцелуе, полном обожания и обещания защиты. Затем он переместился к ее векам, ощущая соленую влагу ее слез, смывая их своими губами, и, наконец, прикоснулся к ее губам. И в этом прикосновении была вся их история, вся боль, вся любовь и вся горечь предстоящей разлуки.       Она ответила ему с той же кротостью, ее рука легла на его шею, удерживая его. Они замерли так, в лучах догорающего заката, двое против всего мира, который медленно, но верно забирал у них все, кроме этого последнего, хрупкого мгновения любви и тишины.       А на следующее утро она не смогла подняться с постели.       Это был окончательный рубеж. Ее силы, мобилизованные для праздника, были безжалостно исчерпаны, и уже к вечеру ее состояние перешло в какую-то новую, невыносимую грань. Она замирала, ее глаза, широко открытые, смотрели в пустоту, но видели что-то за ее пределами.       Внезапно ее губы, потрескавшиеся и бледные, шевельнулись, выдыхая шепот, полный детской растерянности:       — Па… па…?       Аккерман, сидевший рядом и протиравший ей виски влажным платком, остановился. Ее отец умер пять лет назад. Петра, тогда еще сильная и здоровая, плакала у него на плече, повторяя, что он так и не дождался внуков.       Слезы, мутные и горячие, медленно поползли из уголков ее глаз, скатываясь на подушку. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался лишь полный боли хрип.       — П-папа… — просипела она, и ее пальцы, холодные и тонкие, судорожно вцепились в одеяло, будто пытаясь удержаться от падения в пропасть, — Папочка…Мне так больно…       Это был не просто жар. Это был бред. Ее сознание, разъеденное болезнью и морфием, уносило ее в прошлое. Она, его сильная, несгибаемая Петра, звала на помощь отца, чувствуя себя потерянным и напуганным ребенком. Он видел, как она умирает физически, день за днем. Но видеть, как умирает ее разум, как взгляд янтарных глаз прикован к чему-то в пустоте, а губы беззвучно шепчут мольбы тому, кто не мог прийти.… Это было новым, изощренным уровнем пытки.       Леви вызвал на дом врача. Тот пришел, осмотрел ее, смерил давление и с безнадежным взглядом отвел мужчину в сторону.       — Это агония, — сказал он тихо, — Мозг отказывает. Ее госпитализация ничего не даст. Это... конец. Позвольте ей уйти дома.       Сражение было проиграно. Через три дня Петра впала в кому. Она уже не реагировала ни на что. Капитан не мог ни есть ни спать, он сидел рядом, держа ее руку, и говорил с ней, не надеясь на ответ. Он вспоминал их жизнь, счастливые моменты, тихие вечера, благодарил ее, просил прощения.       Двадцать третьего декабря, глубокой ночью, ее дыхание стало неровным, с долгими, пугающими паузами. Леви сидел и не дышал, слившись с тишиной, прислушиваясь к этому угасающему ритму.       И тогда он понял. Не просто услышал тишину, а ощутил ее всей душой. Это была не пауза. Это был конец.       Он сидел, парализованный, все еще сжимая ее руку, и ждал. Ждал, что грудь снова вздохнет, что пройдет еще секунда, еще одна.       Но движения не было.       Ее больше не было.       Леви не закричал, не зарыдал, он издал звук, которого никогда не слышал прежде приглушенный разрывающий грудную клетку стон, вырвавшийся из самой глубины души, из того места, где теперь зияла пустота размером с океан. Его тело согнулось пополам, он уперся лбом в ее ладонь, пока та все еще была теплой.       Душа разрывалась на части.       Когда он, наконец, поднял голову, в комнате было совсем светло. Он медленно встал, его тело одеревенело от отсутствия подвижности. Он посмотрел на нее. Выражение боли наконец навсегда покинуло ее черты, оставив лишь спокойствие.       Он наклонился и поцеловал ее в лоб, долго-долго, пытаясь вдохнуть в нее свою жизнь, свою душу, но ощущая лишь леденящую холодность смерти.       Его день рождения был через два дня. Сорок девять лет. Леви встретил этот день один, в пустом доме. На столе стояли две кружки, одна с уже остывшим чаем, другая — пустая.       Он остался один.       Следующие несколько дней прошли в тумане бездушных забот. Аккерман занимался похоронами с той же молчаливой эффективностью, с какой когда-то готовился к экспедициям. Он выбрал аккуратный гроб из светлого дерева, заказал надгробную плиту и отказался от помпезных церемоний. Все было сделано быстро, без постороннего шума.       Похороны состоялись в хмурый, безветренный день. На маленьком кладбище, утопающем в снегу, собрались те немногие, кого Леви все еще подпускал к себе. Он стоял у свежевырытой могилы, одетый в свой лучший, идеально отглаженный костюм, и его лицо было почти каменным. Он не плакал, все слезы он оставил в той тихой комнате, где остановилось ее дыхание, просто смотрел на гроб, опускаемый в промерзшую землю, и не видел его. Он видел только ее улыбку, слышал ее смех, ощущал тепло ее руки в своей.       Когда гроб скрылся из виду, и первые комья земли с глухим стуком упали на крышку, Ханджи не выдержала и громко всхлипнула. Леви не повернул головы, а когда все закончилось, и друзья, попрощавшись с ним сдержанными кивками и сжатиями плеча, разошлись, он хотел побыть один.       Мужчина медленно опустился на колени на жесткий, мерзлый снег. Его пальцы в кожаных перчатках коснулись букв, высеченных на камне:       «Петра Акерман. Ты была всем. Спи спокойно, моя любовь».       Леви сидел так, не зная, сколько прошло времени. Холод проникал через ткань брюк, но он его не чувствовал. Он поднял голову и посмотрел на серое небо, на голые ветви деревьев, на пустынную аллею кладбища. И в этой оглушительной тишине он наконец осознал всю окончательность произошедшего. Ее не было. Ни в доме, ни в саду, ни за столом с чаем. Ее не было нигде. Остались только воспоминания, которые с каждым днем будут становиться все более призрачными, и боль, которая, он знал, останется с ним навсегда.       Леви медленно поднялся, отряхнул колени и, не оглядываясь, пошел прочь. Его силуэт в черном пальто растворялся в зимних сумерках, такой же одинокий и несгибаемый, как всегда. Он вернулся в дом. Войдя внутрь, он на мгновение замер на пороге, и ему показалось, что из гостиной доносится тихий шелест ее платья. Но это был лишь сквозняк.       Он подошел к окну в их спальне и посмотрел на зажигающиеся в городе огни.       Война была окончена. И он, величайший солдат человечества, проиграл свою последнюю, самую важную битву. И это было единственное поражение, от которого не было спасения, пощады и отступления.       Только тишина.