Искусство падать вниз

Для Субина это всё началось еще пять лет назад — неловко, по-детски, с того самого дня, когда он, тощий старшеклассник, впервые увидел Ёнджуна на выпускном фестивале. Тот, сияющий и недосягаемый, случайно улыбался кому-то в толпе, смотря мимо него. Субин, затаив дыхание, пронес эту улыбку через все годы, как напоминание о том дне, когда он сам, казалось, перестал существовать; с того момента он жил, выстраивая свою вселенную вокруг одного единственного человека, чье имя стало для него и молитвой, и проклятием одновременно. Для Ёнджуна все началось с той самой вечеринки в его двухэтажном особняке — шумного, яркого сборища, которое Субин, преодолевая сжимавший горло комок стеснения, решил посетить с единственной и, как ему самому тогда казалось, безнадежной целью: просто увидеть его, мельком, украдкой, поймать силуэт в толпе и этим ограничиться. Унеся оттуда с собой очередную порцию сладкой и горькой одновременно тоски, к которой он за почти пять лет безнадежного обожания привык как к чему-то постоянному и неотъемлемому, вроде собственного дыхания. Он стоял в углу гостиной, прижавшись к стене и сжимая в ладонях стакан с обычной газировкой, его взгляд, нервный и преданный, по привычке выискивал в крутящейся карусели чужих улыбок и смеха тот один единственный профиль. Но когда он, наконец, нашел его, то увидел не сияющего короля вечера, а Ёнджуна, спустившегося с лестницы с таким мрачным и отрешенным выражением лица, будто всё это веселье было для него тяжкой повинностью. Их взгляды встретились — и Субин, застыв, осознал, что не в силах отвести глаз, даже если бы от этого зависела его жизнь. Ёнджун же, с той самой ядовитой небрежностью, что прошибала Субина до дрожи в коленках, подошел к столу, налил себе выпивки и, облокотившись о столешницу, произнес небрежно, перекрикивая шум толпы и музыки: — Опять ты. Зачем ты здесь, Субин? Надеялся, что я на тебя взгляну? Субин, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди, как оно бешено колотится где-то в горле, сжимая глотку и не давая сделать нормальный вдох, сглотнул комок напряжения и выдавил, краснея до самых корней волос. Этот румянец пылал на его щеках словно клеймо, яркое свидетельство той неловкости, что разъедала его изнутри всякий раз, когда он оказывался так близко к объекту своего многолетнего, почти патологического обожания: — Просто. Просто хотел увидеть тебя, хен. Ёнджун усмехнулся, коротко и беззвучно, одним лишь изгибом губ, и в этой усмешке не было ни капли тепла, только усталое, выцветшее раздражение человека, который давно пресытился не только подобными сценами, но и всем на свете. И было что-то еще, нечитаемое, мелькнувшее в глубине взгляда на мгновение — возможно, искра холодного, почти научного любопытства к этому странному, нелогичному существу, что годами упорствовало в своей глупости. — И сколько это будет продолжаться? — его голос был ровным, но в нем вибрировала стальная нить презрения. — Это уже выглядит жалко, ты не находишь? У тебя что, гордости нет, или ты просто не понимаешь, как со стороны это выглядит? Найди себе кого-нибудь другого, попроще, и отстань от меня, наконец. Субин, осмелевший не от выпивки, а от горького, до дна выпитого собственного отчаяния, стоял перед ним, как открытая книга с крупным, разборчивым шрифтом, — он не смог бы соврать Ёнджуну, скрыть хоть крупицу того, что творилось в его истерзанном сердце, даже если бы за правду ему грозила немедленная смерть. И он, глядя прямо в эти насмешливые, красивые и такие пустые для всех, кроме него, глаза, упрямо, как заученную мантру, как единственную истину, которую он для себя вынес из этого жестокого мира, повторил то, что Ёнджун и так уже слышал от него по меньшей мере десятки раз, но, кажется, никогда по-настоящему не слушал. — Мне никто другой не нравится, — прозвучало тихо, но с какой-то обреченной четкостью, — мне нравишься ты, хен. Только ты. Я готов ждать. Вечно, если понадобится. Я… я на всё готов. И тут в глазах Ёнджуна, до этого скучающих и равнодушных, мелькнула та самая искра, тот самый оценивающий, холодный интерес, который Субин потом будет вспоминать как точку отсчета своего нового существования; Ёнджун шагнул чуть ближе и тихо, почти по-змеиному, спросил: — Прям-таки на всё? Этот вопрос, тихий и острый, как лезвие, разрезал шум вечеринки, оставляя за собой лишь оглушительную тишину, в которой Субин мог слышать лишь собственное бешеное сердцебиение. Он не успел ничего ответить — может, просто кивнул, может, его взгляд сказал всё за него, — потому что Ёнджун, не дожидаясь вербального подтверждения, уже развернулся и пошел прочь, бросив через плечо короткое: — Иди за мной. И Субин пошел, конечно, как загипнотизированный, мимо увлеченных разговоров и шумного смеха, через весь дом, вверх по лестнице, ведущей в тихую комнату, где звуки музыки превратились в приглушенный гул, а воздух стал другим — стерильным, холодным, пахнущим дорогим парфюмом и одиночеством. Так они оказались наедине, в спальне Ёнджуна, и воздух был густ от чего-то нового — от вызова, брошенного между ними. Или от скуки? Субин так и не понял, что именно заставило Ёнджуна посмотреть на него иначе, каким-то новым, оценивающим взглядом, и сказать: — Интересно, до чего ты вообще способен дойти ради меня. Это не было вопросом. Это была констатация факта, щелчок, открывающий клетку. И Субин, мучительными годами приучавший себя к послушанию, как преданный пес, вошел в эту клетку без колебаний. Этот день должен был быть таким же, как и все предыдущие. Еще одним днем из бесконечной череды дней, когда Субин существовал в двух состояниях: в реальности, где он был тенью, которую никогда не заметит такой, как Ёнджун, и в своей вселенной, где он был абсолютно влюбленным в него дураком. Все произошло стремительно: переход от вечеринки к спальне, приглушенный свет, шелест одежды. И вот он, момент, когда рука Субина дрогнула, расстегивая последнюю пуговицу на рубашке Ёнджуна, а в ответ он почувствовал его тяжелый, насмешливый взгляд. Его сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу вместе с признанием, которое Ёнджун слышал уже сто раз и всегда отвечал на него лишь снисходительной ухмылкой. Но сегодня все было иначе. Сегодня Ёнджун не оттолкнул его. Наоборот. Он позволил. Он разрешил. И в этом разрешении была бездна, в которую Субин летел с восторгом и ужасом. Они оказались здесь, в постели, где границы стерлись, а правила диктовал один человек. Субин, горящий от стыда и желания, уже готов был прикоснуться, готов был на всё, лишь бы сократить эти сантиметры, что отделяли его безумие от холодного спокойствия Ёнджуна. Но он не смел действовать без разрешения. Ёнджун замер на мгновение, изучающе глядя на него. Алая полоса заливала скулы Субина, его взгляд казался диким, полным мольбы и ужаса перед отказом. И в этом взгляде было что-то настолько голодное, настолько жалкое, что Ёнджун почувствовал странное, почти научное любопытство. — Доберешься сам, — холодно и даже равнодушно, несмотря на хитрый прищур глаз, отрезал Ёнджун, откидываясь на подушки. — И снимешь с меня всё. Ты же этого хочешь? Прислуживать. Субин двинулся с готовностью раба, его пальцы неуклюже дрожали, расстегивая пуговицы, аккуратно, но быстро стаскивая ткань. Каждое прикосновение было обожжено благоговением. Когда Ёнджун, наконец, остался обнаженным, в комнате повисло напряженное молчание. Его тело было худым, почти хрупким, и это лишь сильнее распаляло желание Субина. — Ну же, — Ёнджун раздвинул бедра с видом человека, делающего одолжение. — Вперед. Ползи. Субин пополз. Одеяло шуршало под его дрожащими руками, пока он приближался к Ёнджуну. Тот был абсолютно без одежды, но, казалось, что обнаженным был именно Субин. Ёнджун полулежал у изголовья кровати так, будто абсолютно контролировал ситуацию. Его подтянутые бедра были раскинуты в стороны, открывая Субину прекрасный вид на уже возбужденный член; розовая головка покачивалась, почти касаясь кожи живота. От этого вида рот Субина наполнился слюной. Он сходил с ума. От того, что видели его глаза, от того, что говорил ему Ёнджун, от того, как он это говорил. Если это всё сон, Субин бы предпочел никогда не просыпаться. Пять лет безответной, болезненной влюбленности, почти переходящей в зависимость — и Субин был готов расплавить себя на атомы, чтобы стать хотя бы землей, по которой прошелся бы Ёнджун. Субин был готов принять от него всё, что Ёнджун был согласен ему дать. Оказавшись почти вплотную к нему, Субин покорно взглянул на Ёнджуна снизу вверх, и тот, длинно выдохнув, развел ноги еще шире. Приглашая. Язык — горячий, влажный, неумело-настойчивый — скользнул по коже, которая почти невесомо вздрагивала в ответ. Субин отвел взгляд, но прекрасно чувствовал Ёнджуна: дрожь, прерывистый стон, который вырвался из груди, когда губы Субина коснулись нежной кожи на внутренней стороне бедра. — Выше, — скомандовал Ёнджун напряженным тоном. Он постарался приподнять таз, чтобы дать лучший доступ, но то ли мышцы предали его, отказавшись слушаться, то ли напряжение дало о себе знать. Ёнджун лишь вздрогнул, неловко проскользив ногами по кровати, и со стоном разочарования рухнул обратно на матрас, не сумев принять желаемое положение. Это была та самая трещина в его броне, которую Субин жаждал увидеть. — Позволь мне, — прошептал он, его голос был хриплым от возбуждения и обожания. Потемневший взгляд скользил по лицу Ёнджуна. — Пожалуйста, хён. Позволь мне сделать всё самому. И прежде, чем Ёнджун успел что-то сказать, большие ладони Субина обхватили его бедра и приподняли. Это было легко, словно он ничего не весил. Мышцы Субина слегка напряглись, взяв на себя тяжесть тела Ёнджуна, которую тот не смог удержать сам. И в этом жесте не было ничего от любви — только абсолютное служение и бесконечное обожание. Ёнджун откинулся на подушки, сдавшись власти сильных рук, что держали его. Его обычно холодный взгляд был затуманен, а грудь высоко вздымалась в такт учащенному, срывающемуся дыханию. Это был не просто возбужденный вздох — это было признание. Признание в том, что контроль, который он так лелеял, таял под каждым прикосновением Субина, растворяясь в собственной, предательской слабости. — Вот так, — вырвалось у него хрипло, взгляд уплыл в потолок, не в силах выдержать интенсивность происходящего. — Вылижи. Так, будто от этого зависит твое право на жизнь. И Субин послушался. Его язык, горячий и настойчивый, заскользил и закружил, лаская нежную кожу вокруг сжатого колечка мышц. Он вылизывал его с преданностью, с почти молитвенным рвением, каждым движением словно говоря: «Я сильный, но я — твой. Я могу поднять тебя, но я ползаю у твоих ног. Моя сила ничего не значит, пока она не служит тебе». Воздух стал густым и тяжелым, наполненным прерывистыми вздохами Ёнджуна и откровенно влажными, чавкающими звуками, которые издавал Субин, полностью отдавшись процессу. Ёнджун протянул руку и вцепился пальцами в его волосы, не для нежности, не для точки опоры. Для контроля. — Жалкий, — прошептал он беззвучно, и в его голосе прозвучала не насмешка, а некое темное восхищение. Он смотрел, как напряженное тело Субина трется о простыню в такт его языку, теряя остатки рассудка от одной лишь возможности служить. — Совсем жалкий. Для Субина это прозвучало как высшая похвала. С низким, животным стоном, идущим из самой глубины груди, он удвоил усилия. Его язык стал еще более настойчивым, еще более проникающим. Он работал над каждым миллиметром нежной кожи, разминая, растягивая, заставляя мышечное кольцо расслабляться и приоткрываться под неумолимым напором. Он водил кончиком языка по самым чувствительным складкам, заставляя Ёнджуна непроизвольно вздрагивать и издавать сдавленные стоны. Он словно служил. Служил с фанатичной преданностью. Его влажный, широкий язык скользнул ниже. Он водил им по плотно сомкнутым складкам, чувствуя, как они поддаются под его напором, открываясь ему. Он вылизывал каждую морщинку, каждую складку кожи с таким рвением, будто пытался запечатлеть ее навсегда в своей памяти. Соленость кожи, едва уловимый мускусный запах — для Субина это был самый опьяняющий наркотик. Затем, повинуясь невысказанному желанию, он поднялся выше, к налитому члену Ёнджуна. Субин не просто взял его в рот — он окружил его целиком: губами, языком, влажным жаром. Его губы обхватывали головку, язык скользил по уздечке, он ритмично посасывал, втягивая щеки — все это было не для результата, а для процесса поклонения. Он взял его в рот целиком, обволакивая влажным жаром, чувствуя пульсацию вены на его языке. Его губы плотно обхватывали основание, а язык совершал долгие, ласкающие движения вдоль всей длины, прежде чем сфокусироваться на нежной уздечке. Он выпускал его изо рта, лишь чтобы запечатлеть горячие, влажные поцелуи на его основании, на мошонке, прижимаясь к ней разгоряченной щекой, даря ей свое пылкое дыхание. Ёнджуна такое внимание, казалось, удовлетворяло не меньше. Ёнджун сжал волосы на затылке Субина чуть сильнее, до еще ощутимой боли, и направил его лицо ниже. — Глубже, — тихо, почти машинально приказал он, глядя в потолок. Его пальцы все еще были вцеплены в волосы. — Языком. Хочу чувствовать тебя внутри. Это всё, что было нужно Субину. Он сдавленно простонал, полный благодарности за приказ, и, опустившись ниже поджатых яичек, кончик его языка, упругий и настойчивый, нашел вход. Теперь, когда мышцы уже были размягчены от ласки и возбуждения, он смог проникнуть глубже. Он ввинчивался внутрь, преодолевая последние барьеры, чувствуя, как горячая, бархатистая плоть Ёнджуна сжимается вокруг его языка, принимая его. Слюна стекала с его подбородка ручьем, но он не останавливался. Затем, когда его рот и язык сделали свою работу, он добавил пальцы. Один, потом два, обильно смазанные слюной. Он вводил их медленно, с трепетной осторожностью, растягивая его еще больше, внимательно следя за малейшей реакцией Ёнджуна, готовый остановиться по одному лишь слову. Но тот ничего не говорил. Лишь тяжелое, прерывистое дыхание и тихие, поощряющие стоны. Пальцы Субина скользили внутри, находя те точки, что заставляли Ёнджуна выгибаться в немом наслаждении, и Субин ощущал, как с каждым звуком, с каждым стоном сам он все больше приближался к грани, так и не прикоснувшись к собственной эрекции. Его собственные бедра судорожно, почти неосознанно, двигались в такт, и терлись о простыню, в попытах найти хоть какое-то трение. Сам он не посмел бы прикоснуться к себе. Его собственный член, твердый, и болезненно пульсирующий, был заключен в мокрые от пота и предэякулята джинсы и белье. Он не снял их, когда раздевал Ёнджуна, оставив лишь ширинку расстегнутой, но этого было, очевидно, недостаточно. Он искал облегчения, но не смел его требовать. Вместо этого он с отчаянием терся тканью о грубую простыню, впиваясь коленями в матрас. Каждое движение пальцев и языка глубоко внутри Ёнджуна отзывалось в его собственном теле мучительной, сладкой судорогой. Оргазм подступал, горячий и неумолимый, грозя прорваться в любой момент от одного только звука стонов Ёнджуна и влажного хлюпанья. Он был на грани. Полностью одетый, во власти, униженный и вознесенный до небес. Его тело дрожало от усилия сдерживаться, пока он совершал самое интимное. Ёнджун выглядел довольным и расслабленным, когда Субин осмелился поднять на него взгляд. Одни только глаза выдавали его мысли. Давление. Отголоски удовольствия. И главное — полную, тотальную власть над ним. Субин чувствовал себя так, будто готов был разбиться о него, как волна о скалу. — Вот так, — голос Ёнджуна был хриплым, но все таким же ровным. Он смотрел на него сверху вниз, слегка усмехаясь. — Не можешь сдержать себя и, чувствуя себя использованным мной, все равно испытываешь удовольствие? Чувствуешь себя на своем месте, Субин? Кончай. Кончай просто так, в штаны, не прикасаясь к себе, только от того, что подчиняешься моим словам. Приказ — или разрешение — прозвучал как последняя капля, переполнившая чашу. Сдавленный, гортанный крик сорвался с губ Субина, заглушённый кожей Ёнджуна. Всё его тело затряслось в судорогах, бедра судорожно, почти в конвульсиях, прижались к матрасу. Горячая влага разлилась по ткани штанов, липкая и унизительная, и Субин замер, тяжело дыша, с лицом, залитым краской стыда, потом и слюной. Он не отрывался от Ёнджуна даже тогда. Его язык, будто на автомате, продолжал свои беспомощные движения, словно прося прощения за свою несдержанность. Словно его собственный оргазм был ничем по сравнению с целью доставить удовольствие Ёнджуну. Над ним раздался тихий, насмешливый смешок. Ёнджун наблюдал за картиной его полного саморазрушения с тем же научным, безжалостным интересом. — Жалкий, — прошептал он, и его пальцы вцепились во влажные волосы Субина, резко оттягивая его голову назад. — Но твое место — не здесь. Ты и там не смог себя сдержать. Значит, твой рот нужен для другого. Субин, ослепленный собственным унижением, едва успел понять смысл этих слов. Ёнджун двинулся с проворством хищника, почти грубо толкнув его, переворачивая на спину и с силой прижимая плечи к матрасу. Прежде чем Субин смог что-либо осознать, вес Ёнджуна обрушился на него сверху, когда тот оседлал его торс. — Ты кончил, а я — нет, — холодно констатировал Енджун, его глаза сузились. — Это несправедливо. Исправляйся. Одной рукой он отвел влажные пряди со лба Субина, почти ласково, играючи, а другой направил свой возбужденный, покрытый тонкой сетью сосудов член к его губам. — Открой. Субин послушно разомкнул губы, и его мир сузился до этого одного, возвышающегося над ним тела. Головка, солоноватая от пота и предэякулята, уперлась в нёбо, а затем Ёнджун без предупреждения двинул бедрами вперед. Глубоко. Глубже, чем Субин считал возможным. Горло сжалось в паническом спазме, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но Ёнджун был неумолим. Почти сразу он установил ритм — резкие, точные толчки, каждый из которых заставлял Субина давиться, а его глаза заволоклись слезами. Субин постарался расслабить горло, неумело расстерявшись, но несмотря на все неудобства, его голова шла кругом от одного осознания происходящего. Звуки были влажными, откровенными, а слюна стекала по его подбородку ручьями. Он лежал беспомощный, пронзенный этим вторжением, и единственным ясным ощущением была всепоглощающая принадлежность Ёнджуну. Задыхаясь, Субин почувствовал, как его собственное тело, преданное и истощенное после оргазма, откликается на эту грубую стимуляцию. Его член, не успевший остыть после предыдущего, снова начал наполняться кровью, прижимаясь к животу. Ёнджун заметил это. Его движения замедлились, и на его губах появилась та самая хитрая усмешка. — Ах, вот как? — он отстранился, выходя изо рта Субина, оставив того ловить воздух с хриплым, разорванным всхлипом. — Тебе мало? Хочешь больше? Не дожидаясь ответа, Ёнджун сменил позицию. Он приподнялся, его руки легли на грудную клетку Субина для опоры, и его взгляд скользнул вниз, к возбужденному, болезненно напряженному члену Субина, который липко блестел на свету. Взгляд был исполнен власти и презрительного любопытства. — Хорошо, — сказал Ёнджун, и в его голосе прозвучала решимость. — Давай посмотрим, на что ты действительно годишься. Одной рукой он раздвинул свои ягодицы, другой направил головку члена Субина к своему входу. Субин застыл, не в силах дышать, наблюдая, как мышечное кольцо, сначала туго сомкнутое, начинает медленно, с усилием, растягиваться вокруг его крайней плоти. Было видно, как напряжены мышцы Ёнджуна, но на его лице не было и тени дискомфорта — только сосредоточенность и та же холодная одержимость экспериментом. Он опустился до упора. Субин вскрикнул — тихо, сдавленно. Ощущение было огненным, тесным, почти невыносимым. Горячие, бархатистые внутренности Ёнджуна сжимали его с невероятной силой, принимая его в себя сантиметр за сантиметром. Ёнджун издал низкий, довольный стон, запрокинув голову, его шея вытянулась изящной дугой. Он не дал ни себе, ни Субину ни секунды на привыкание. — Лежи, — приказал он, и начал двигаться. Это был не секс, а использование. Ёнджун, сидя на нем верхом, полностью контролировал глубину, угол и скорость. Он поднимался почти до самой головки, заставляя Субина видеть, как его собственный член, блестящий и влажный, почти выскальзывает из этого обжигающего тепла, и затем с силой опускался вниз, принимая всю его длину обратно. Каждое движение было ударом по самоконтролю Субина. Он впился пальцами в простыни, не смея касаться Ёнджуна без разрешения; его бедра непроизвольно дергались в такт этим яростным толчкам, но он не смел помочь, не смел участвовать. Он был просто инструментом, живым фаллоимитатором, на котором Ёнджун ублажал сам себя. И Субин бы ни на что не променял эти мгновения. Влажные шлепки кожи о кожу, хриплое, прерывистое дыхание Ёнджуна, его тихие, властные стоны — все это сливалось в оглушительную симфонию для Субина. Он смотрел снизу вверх на это прекрасное, отрешенное лицо, на полуприкрытые глаза, и чувствовал, как его собственное тело снова приближается к краю. Ёнджун наклонился к его уху, его голос был обжигающим шепотом. — Ты уже на пределе? Как быстро, Субин. Снова хочешь кончить первее меня? Слова обожгли Субина сильнее, чем любое прикосновение. Он попытался сглотнуть, но горло сжалось от спазма. Его пальцы впились в мятую простыню, суставы побелели. Он пытался оттянуть этот миг, отсрочить неизбежное, но тело, годами тоскующее по этому человеку, не слушалось. Оно рвалось к разряду, моля о пощаде, которую Ёнджун никогда не дарил. — Нет… — вырвался у Субина сдавленный, хриплый стон, больше похожий на мольбу. — Я… потерплю… Ёнджун рассмеялся — коротко и тихо, прямо в его ухо. Этот звук парализовал Субина вернее любого приказа. — Врешь, — прошептал он почти довольно, и его бедра двинулись с новой, почти жестокой точностью. Он изменил угол, что заставляло Субина слепо выгибаться, теряя остатки контроля. — Твое тело говорит громче любых слов. Оно принадлежит мне. Ты принадлежишь мне, Субин. Субин зажмурился, но это не помогло. Каждый нерв был огнем, каждая мышца была напряжена до предела. Он чувствовал пульсацию глубоко внутри, жаркую и неумолимую, готовую вот-вот вырваться наружу. — Пожалуйста… — это было все, что он мог выжать из себя, мольба, полная стыда и отчаяния. Ёнджун слегка приподнялся, выгибаясь назад, его пальцы вцепились в бедра Субина так, что наутро останутся синяки. Его взгляд был тяжелым и безразличным, поплывшим от удовольствия. — Кончай. Приказ, отточенный и острый, как лезвие, перерезал последние нити его самообладания. С резким, надорванным криком Субин сорвался в пустоту, его тело задрожало в судорожном спазме. Горячая волна выплеснулась глубоко внутрь Ёнджуна, заполняя его, и Субин, обессиленный, рухнул на спину, грудь вздымалась в попытке задышать ровно. Он лежал, ослепленный собственным унижением, чувствуя, как его сперма медленно вытекает обратно, теплая и липкая, на его кожу. Он не смел посмотреть на Ёнджуна. Ёнджун медленно поднялся с него, его движения были плавными и полными самодовольства. Он стоял над Субином, смотря на его разбитое, залитое потом тело, на его обмякший член, испачканный позорным оргазмом. — Жалкий, — повторил он, и в его голосе не было ни злости, ни разочарования. Лишь холодное, удовлетворенное любопытство. Он снова двинулся вперед к Субину, но на этот раз его цель была другой. Ёнджун без лишних слов перекинул ногу через лежащее тело и опустился сверху, на его грудь, своими бедрами почти зажав голову Субина по бокам. Вес был достаточным, чтобы лишить возможности двигаться, но не дышать. Субин замер, его взгляд, полный немого вопроса и покорности, уткнулся в низ живота Ёнджуна, в его все еще возбужденный член, который находился всего в сантиметрах от его лица. — Ты не довел дело до конца, — констатировал Ёнджун, и его пальцы обхватили свое основание. Он начал двигать рукой, медленно и методично, ни на миг не отрывая взгляда от лица внизу. — А я не привык оставаться неудовлетворенным. Субин не мог отвести глаз. Он видел каждое движение, каждую выступающую вену, слышал тихий, влажный звук трения. Его собственное тело было истощено и опустошено, но вид того, как Ёнджун ублажает себя, сидя на нем, снова зажигал внутри тлеющий уголек стыдливого возбуждения. Он чувствовал, как нагревается его кожа под весом Ёнджуна, как учащается его собственное дыхание. — Смотри на меня, — приказал Ёнджун, и его голос был низким и властным, хриплым из-за сбившегося дыхания. Субин послушно поднял взгляд, встретившись с темными, горящими глазами. В них не было нежности, только чистая, концентрированная власть и самоудовлетворение. Движения руки Ёнджуна стали быстрее, резче. Его дыхание сбилось, и по телу пробежала легкая дрожь. Субин видел, как напрягаются мышцы его пресса, как изгибается шея. Он понимал, что должно случиться, и застыл в ожидании чужого оргазма, его губы были чуть приоткрыты, а сердце бешено колотилось где-то в горле. Ёнджун издал короткий, сдавленный стон, и его тело напряглось в финальном экстазе. Горячая, густая сперма брызнула на лицо Субина, попав ему на щеки, веки и губы. Резкий, солоноватый запах заполнил его обоняние. На мгновение воцарилась оглушительная тишина, звонкая от прерывистого, хриплого дыхания Ёнджуна. Он не спешил подниматься, и его темные, отуманенные страстью глаза с жадностью впитывали картину полного унижения. Лицо Субина было измазано, ресницы слиплись от белых капель, по приоткрытым губам медленно и тягуче стекала сперма. Зрелище было грязным, отталкивающим и от этого — невыразимо прекрасным в своей откровенности. Ёнджун наклонился, и его большой палец, все еще липкий и теплый, почти ласково провел по нижней губе Субина, собирая капли. Движение было одновременно оскверняющим и интимным. Он медленно, с наслаждением, размазал сперму по его щеке, оставляя на коже блестящий, непристойный след, словно ставя клеймо собственности. Затем он собрал с подбородка новую порцию и, занеся палец над чуть приоткрытым ртом, встретился с взглядом Субина. В этих глазах не было ни отвращения, ни сопротивения — лишь бездонная, животная покорность и ожидание. — Проглоти, — прозвучал его голос. Тихий, обжигающий, не оставляющий места для сомнений. Субин не заставил себя ждать. Его губы сомкнулись вокруг пальца Ёнджуна, его язык горячо и влажно облизал кожу, забирая с нее все до последней капли. Он сглотнул, не моргнув глазом, и этот горьковато-соленый вкус стал для него самым сладким признанием, которого он ждал всю свою жизнь.